После развода. (не) чужие дети

Глава 1

— Мам, а почему у других детей есть папа, а у нас нет?

Я замираю. Вопрос входит под рёбра. Не больно — привычно. Но каждый раз, как в первый, перехватывает горло. Дешёвая резинка для волос застревает между пальцами. Купила ее в ближайшем ларьке у метро, три штуки за сорок рублей. Кира сидит на табурете перед зеркалом, болтает ногами, ждёт. Задала вопрос так буднично. Обычно она с той же интонацией спрашивает, что на завтрак. А у меня внутри всё переворачивается. Сколько лет пройдёт — всё равно будет переворачиваться.

— Не вертись, — говорю, чтобы выиграть секунду.

— Я не верчусь.

— Вертишься.

Она замолкает ровно на три секунды.

— Ну ма-а-ам. Ты не ответила.

Я собираю её волосы в хвост. Волнистые, рыжие, мягкие — мои. У нас с ней одинаковые волосы: как лучики солнца, так бабушка говорила. И веснушки одинаковые — россыпью на носу и скулах, будто кто-то брызнул кисточкой. В зеркале две веснушчатые мордашки, одна маленькая, одна большая. Кира — моя копия. Иногда я смотрю на неё и вижу себя в детстве.

— Мам, ты опять не ответила.

— Не у всех детей есть папы, Кирюш. Вот так.

Она морщит нос. Тут мы не похожи, я никогда так не морщусь. Это оттуда. От того, о ком не говорим. Но я отвожу взгляд. Не хочу видеть его черты в её лице. Хорошо, что их мало.

— А наш где?

— Костя! — кричу я в сторону кухни, спасаясь от вопроса. — Ты оделся?

Из кухни — молчание. Потом шаркающие шаги. Костя появляется в дверях.

И у меня каждый раз ёкает сердце. Потому что Костя — не моя копия. Костя — его лицо. Те же серые глаза, которые смотрят спокойно и чуть свысока. Те же брови чуть домиком, будто он вечно удивляется или осуждает. Та же упрямая линия подбородка с ямочкой.

Он бледный сегодня, под глазами круги.

Костя оделся сам. Как всегда сам. Костя не ноет, в отличие от сестры. Иногда мне кажется, что это он мой папа, а не я его мама.

— Лоб дай.

Подставляет лоб. Тёплый, но температуры нет. Я заметила, что ночью он дышит часто, и появляется сухой кашель, от которого меня сразу бросает в холод.

— Ты как?

— Нормально, — голос сиплый, но твёрдый.

— Если в саду станет плохо — скажи Татьяне Петровне. Она позвонит, я заберу.

— А если она не позвонит? — Кира уже на полу, натягивает колготки наизнанку.

— Позвонит.

— А если телефон разрядится?

— Кира, закрой рот и не забудь надеть шапку.

Она замирает с трагическим лицом.

— Она колючая.

— Идём.

Выходим в подъезд. Лестница пахнет кислой капустой и кошками.

На улице моросит. Октябрь. Не золотая осень с открыток — серое небо, грязь под ногами, ветер. Ботинки промокают через пять минут. Я чувствую, как вода просачивается сквозь дыру в подошве.

— Мам, на ручки.

— Кирюш, у меня рюкзак.

— А мне всё равно.

Сажаю её на бедро. Четырнадцать килограммов. Костя идёт рядом, держится за рукав моей куртки.

Довожу их до сада. Раздеваю, переобуваю, целую в макушки. Костя всё ещё бледный. Воспитательница, Татьяна Петровна, окидывает его внимательным взглядом: «Посмотрим, может, обойдётся». «Обойдётся», — думаю я. — «Как всегда обходится. Потому что некому им заняться, кроме меня».

Она хорошая, Татьяна Петровна. Но даже хорошая воспитательница не купит мне лекарства, если что.

Я выхожу на улицу в 8:50. Успеваю на работу.

Детский центр «Ромашка» — новое здание с разноцветными окнами, похожее на лего. Внутри — жёлтые стены, оранжевые шкафчики, на полу мягкие пазлы. В воздухе пахнет ванилью. Частный. Ухоженный. Для чужих детей, у чьих родителей есть деньги.

Я здесь администратор — отвечаю на звонки, записываю на занятия, улыбаюсь родителям. А после смены я достаю швабру из подсобки и мою полы. Те же самые разноцветные пазлы, по которым днём бегают чужие счастливые дети.

На часах 9:05, когда я заступаю. Начальница, Алла Борисовна, проходит мимо, даже не кивнув. Ну и ладно.

В 9:45 звонит телефон.

Номер из сада. Я уже знаю, что мне сейчас скажут, еще до того как подношу трубку.

— Вера Алексеевна? — голос Татьяны Петровны виноватый. — У Кости температура, 38,9. Нужно забирать.

— Я его утром... он нормальный был.

— У детей всегда болезни очень внезапно. Приезжайте, пожалуйста.

Смотрю на монитор — три записи на индивидуальные занятия. Один из родителей — отец двоих детей, разведён, богатый, машина дорогая, часы на руке за полляма, и смотрит так, будто я здесь — часть сервиса. Недавно спросил, не хочу ли я подработать вечерами. «Помогать с детьми», — уточнил. Спрашивал так, что после разговора захотелось принять душ.

Ладно. Потерять эту работу я не могу себе позволить. Совсем.

Иду к кабинету Аллы Борисовны. Стучу. Вхожу.

Она поднимает глаза поверх очков.

— Что на этот раз, Захарова?

— Костя заболел. Нужно забрать.

Она откладывает ручку. Медленно. Как будто я её о чём-то неприличном попросила.

— Захарова, это четвёртый больничный за полгода.

— Я знаю. Но дети болеют, я не могу...

Алла Борисовна вздыхает. Снимает очки, протирает стёкла.

— Захарова, давайте без драм. Я не зверь. Понимаю, дети — это святое. У меня у самой двое.

Ну да,у неё двое. Они учатся в Швейцарии.

— Но бизнес, — она разводит руками, — бизнес не терпит сантиментов. Вы отсутствуете по четвергам, потом по пятницам, потом взяли неделю за свой счёт. Родители жалуются. «Где администратор? Почему никто не берёт трубку?»

— Я предлагала взять помощницу на полставки.

— За чей счёт, Захарова? — она смотрит прямо. — Вы готовы поделиться зарплатой?

Я молчу.

— Вот и я не готова. Поэтому так: вы пишете заявление по собственному. Я пишу вам хорошую характеристику. Всем хорошо.

У неё идеальная укладка и золотая брошь на вороте. Морда холеная, сытая. И вдруг меня накрывает. Злость. Хорошая такая, правильная. Давно меня так не выбешивали.