После развода. Не поверю больше

Глава 22

Нечаев натягивает свою любимую довольную улыбку, за которой следует:

– Нет. Так, девчонки, спускаемся в подвал, будем там работать. Зоя, ты переодеваться. Мне нужен максимальный доступ к телу, поэтому поменьше одежды.

Когда возвращаюсь к ним, Владимир уже обустроил ей уголок, где можно порисовать, разложил кушетку. Саша уже раскладывает бумагу и простые карандаши.

– На кушетку, Зоя, – кивает мне Нечаев. – Сегодня – пояснично-крестцовый блок, потом ягодичные и задняя линия. Дыхание носом. Если неприятно – говоришь сразу, но не торопись.

А если приятно?

Но об этом не спрашиваю.

Ложусь на живот. Руки вдоль тела. Владимир накрывает меня тонкой простыней, открывает нужную зону и греет кожу ладонью. Тепло от его пальцев быстро расползается. Первые нажатия – густые, медленные, как будто раздвигают спекшийся пласт теста.

– Я буду нажимать, ты выдыхай.

Касается крестца и чуть ниже. Секунда, другая, и я чувствую тот самый "теплый грелочный" отклик внизу живота, который вчера казался случайностью.

Нечаев уходит большими пальцами в точки по краю крестца, держит их, как якоря. Внутри что-то отпускает – и мурашки действительно бегут: сначала в бедрах, потом тонкой волной опускаются до подколенных, тают в икрах. Я зажимала в себе это ощущение столько времени, что сейчас оно пугает и радует одновременно.

Саша царапает фломастером по бумаге – я слышу мягкое "ш-ш-ш". Мир сужается до четырех звуков: ее рисование, мое дыхание, его пальцы и тихий щелчок секундомера на его часах.

Переворачиваю голову на другой бок. Случайно цепляю взглядом его профиль: он так близко стоит, что чувствую его аромат,вижу как под футболкой напрягаются мышцы. Когда чуть наклоняется, футболка натягивается на плечах. А из-под воротника выскальзывает тонкая цепочка, и на ней – маленький плоский жетон. Металл коротко блеснул и исчез обратно под тканью, когда он изменил угол руки. Что же там такое?

– Расслабь плечи, не зажимай. Лопатки вниз. Хорошо. Еще вдох. И… отпусти живот. Да.

Он усиливает давление – резче, глубже – и я непроизвольно сжимаю простыню.

Через пару вдохов боль уходит в тепло, а тепло – в мягкую тяжесть, после которой хочется улыбнуться.

– Ну, – коротко подытоживает он, – пошел отклик по задней линии. Это то, что надо. Сейчас ягодичная – будет неприятно.

– Давай, – шепчу.

Он уходит локтем у гребня подвздошной. Меня словно "простреливает" вбок – и тут же отпускает.

– Терпи, смотри, если мурашки спускаются ниже колена – это отлично. Значит, проводимость не только на "верхних этажах".

– У меня… – перехватываю дыхание, – у меня "ниже колена".

– Поздравляю, – без пафоса. – Хороший результат.

Я ловлю его взгляд – прямой, спокойный. Значит, все правильно.

– Спускаемся ниже… – сдвигает простыню, открывая зону чуть ниже, – два подхода. Потом растяжка и все.

Последние нажатия становятся короткими и точными – он словно расставляет "точки" в моем теле, где раньше были "молчаливые места".

И они откликаются. Как будто, если бы касался все время, то оно бы точно ожило и сдалось.

Но хорошего и приятного по чуть-чуть.

Накидываю на топ рубашку.

– Останешься на чай? – спрашиваю Владимира, сама удивляясь своей смелости. – Мы тут с Сашей орешков напекли.

– Сами?

– Да.

Он колеблется ровно секунду: взгляд – на часы, на меня, на Сашу.

– Я бы с удовольствием, но не в моих правилах сближаться с пациентами, – напоминает сухо.

А Саша подъезжает к нему с рисунком, на котором для пятилетней девочки прям очень неплохо нарисован массажист и женщина на кушетке.

– Спасибо.

Саша смотрит на него.

– Ребенок старался.

– Ладно. Не долго только.

Я ставлю чайник.

– Там стул в углу возьми, я их убираю, чтобы не мешались.

– А что у нее? Почему не ходит?

– Врожденное.

– Это редко можно вылечить и я с детьми не работаю.

– Ну да… – киваю сама себе.

– Что “ну да”? – кивает мне.

– Дети тебя не выдержат.

– Да нет, я их люблю. Но заниматься с ними это другое.

– А у тебя есть дети? – как-то само собой вылетает.

Нечаев хмурится и машет головой. Невольно рукой проводит по груди. Там где жетон.

– Тебе чай, кофе? – меняю тему.

– Чай. Черный. Без добавок и сахара.

Саша протягивает ему орешек. А он, видно, что к сладкому равнодушен.

– Она сама пекла, один хотя бы попробуй.

– Вы точно меня не хотите отравить? – подносит к губам, но ждет моего ответа.

– Ешь, – протягиваю руку, улыбаясь и касаясь его пальцев подталкиваю их ко рту.

Простой, но такой интимный жест, что я тут же отвожу взгляд и одергиваю руку.

– Ну, Саш, ты тоже.

Берет один из “счастливых”.

– Ммм… у вас тут орехи внутри? – откусывает Нечаев.

– Это сюрприз, можешь загадать желание.

Смотрит на Сашу, потом на меня, глаза поднимает вверх.

– Загадал, пусть сбудется, – и дожевывает.

Саша за ним берет, откусывает. Я знаю, что у нее счастливый.

– Ты тоже вытянула волшебный, – хвалю ее. – Загадывай желание.

– Чтобы сбылось, надо сказать “пусть сбудется”, – подмигивает Сашке.

Она внимательно на него так смотрит.

– Да, повторяй. пусть сбу-дет-ся.

Она приоткрывает губы и шевелит ими.

– Умничка какая.

– Я не слышу, Саш, давай громче, – подначивает ее Нечаев.

Секунда – две. И я замечаю, как она странно проводит языком, чешет небо верхней губой. Глаза расширяются.

– Саш? – тут же ловлю эти изменения. – Нормально все?

Она трет нос и подбородок, как будто щекотно, хватает воздух.

На коже у рта вспыхивает пятнистая сыпь, верхняя губа набухает.

– подожди, – Нечаев дергается к ней и забирает орешек.

– Она ела их до этого, все нормально было?

– С орехом ела?

– С орехами?