После развода. Ненужная истинная дракона

Глава 2

— Пусти… — прошептала я на границе сознания.

Воздуха не хватало, пальцы все сильнее и сильнее давили.

— Пусти,— я набралась сил.

Взмахнула рукой, стараясь ногтями короткими, обрезанными чуть ли не до кожи расцарапать руку своему мужу.

— Пусти! — выдохнула последний глоток воздуха, и Герберт пришёл в себя.

Отпустил, отпрянул, брезгливо потёр ладони друг о друга.

— Так что не надо мне здесь про истинность что-то говорить, ты прекрасно знаешь, что ничего вечного и постоянного в нашем мире не существует. Это глупая сказка для наивных простолюдинов о том, что истинность — зарок, на самом деле ничего вечного нет.

Герберт отвернулся, а я, прижав ладонь к полыхающему горлу, попыталась выровнять дыхание.

Спиной налетела на створку двери — тяжёлый дуб, грубо вытесанный, под стать моему супругу, начал греть кожу.

Моя слабая магия, бытовые заклинания, немного лекарского дела, травоведение, яды и противоядия, моя слабая магия, взвизгнув, постаралась забиться в недра души так, чтобы больше не соприкасаться с той хищной, которая раньше ластилась, как сытый жирный кухонный кот. А обозлившись, впилась всеми когтями.

— Ты о детях подумал?

— О детях? — презрительно бросил Герберт, останавливаясь у своего стола и поднимая несколько стопок бумаг. — Я подумал о детях, уедешь в старое поместье моей прабабки — Раудан. И все на этом, детей заберёшь с собой. Руперт до сих пор не слышит зова магии.

Герберт зло усмехнулся и покачал головой.

— У меня вообще создаётся впечатление, как будто бы это не мой сын…

Я дёрнулась вперёд, желая вцепиться ногтями мужу в лицо.

Как он смел такое говорить?

Фамильные камни, старый дурацкий обычай, определяющий чистоту крови, никому не нужный, всеми забытый, кроме прабабки Лукреции, которая умерла несколькими лунами позже рождения Руперта.

Малыш, ничего не понимая, лежал тихо в своей колыбельке. А прабабка привезла фамильные камни.

Если все изумруды вспыхнут силой, значит, родная кровь.

Если нет — нагуленный ребёнок.

Это было так унизительно.

Но унижение я испытала уже после того.

Прабабка Лукреция не ставила никого в известность, просто привезла камни и положила их возле Руперта, сама стояла над колыбелькой и наблюдала, как один за одним загораются силой изумруды.

Уже потом, в бешенстве от злости, Герберт швырнул старое фамильное ожерелье своей прабабки и взревел на весь дом:

— Мои дети, ни один из них никогда не будет проходить эту дурацкую проверку. Если ты сомневаешься в чем-то, то тебе свои сомнения надо высказать мне.

Прабабка хохотала, имела дурной нрав.

Я считала, что все она сделала правильно, только потом до меня дошло, что именно она сделала и как она высказала своё недоверие в отношении меня.

И слышать сейчас такое от Герберта было унижением.

Похуже, чем даже услышать о том, что у него где-то на стороне появился нагулянный ребёнок…

Нагулянный ребёнок с магией рода.

— Как ты смеешь такое говорить? Ты же знаешь…

— Я все знаю, но это единственное, что мне приходит на ум, когда я начинаю задумываться над тем, почему Руперт до сих пор не может услышать зов магии. Почему до сих пор он находится на домашнем обучении, вместо того, чтобы поступить в военную академию.Почему до сих пор он ни разу не прикоснулся к дарованной драконьим Богом силе. Это единственное определение, которое приходит мне на ум, Анна. И не будь прабабка настолько вредной, возможно, тогда бы я её поблагодарил. Ну а сейчас, ну ладно, спасибо. Сделала за меня всю работу.

Горло саднило, а по коже то и дело бегали противные мурашки, как будто бы пытаясь превратиться в золотистую чешую.

— Как ты смеешь так говорить? Мы с тобой столько лет в браке. Пятнадцать лет, Герберт, что ты за пятнадцать лет не мог раньше понять, что наш брак обречённый?

— Да, не мог! Я давал тебе время. Я давал время Руперту для того, чтобы все было как в нормальных семьях, но только наша становится посмешищем. Поэтому я решил завести себе другую.

— А старая, ненужная получается…

— Получается, вы отправляетесь поместье прабабки, вдовий дол, его так местные называют. Возможно, когда Руперт наконец-таки сможет обрести силу что-то изменится. А пока что бракованные дети меня не интересуют.

Герберт взмахнул рукой, поднимая лоскуты воздуха. И дубовая дверь толкнула меня в спину, намекая на то, чтобы я вышла.

Я не вышла, я выпала, вывалилась, дрожащими руками цеплялась за бархатные стены коридора для того, чтобы дойти до своей спальни.

Навстречу мне попалась нянюшка Кло, которая присматривала за Адалиндой. Дочка была маленькой, непоседливой и такой, что иногда сводила с ума всю семью, поэтому без лишних глаз было тяжело. Тем более в моменты, когда Герберт требовал от меня постоянного присутствия и участия в светской жизни, хотя сама бы я не соприкасалась с этой частью наших обязанностей.

Добредя до спальни, я медленно опустилась на пол. Тяжёлое бархатное платье цвета зрелого коньяка зашуршало.

Меня сгибало пополам, крики вороньим карканьем рвались из горла.

Мне все ещё казалось, что это неправда, мне все ещё казалось, что сейчас Герберт придёт в себя, скажет, что он погорячился, и, возможно, все у нас будет как прежде.

Мне ещё казалось…

Но когда тяжёлые напольные часы пробили семь вечера, мой муж облачённый в строгий камзол чёрного цвета, с идеально собранными волосами на затылке, вышел из дома.

Карета ждала у главного входа. Лакированная, переливающаяся всеми бликами вечернего города.

Он уезжал не к кому-то, он уезжал к ней.

Адалинда перед сном попросила спеть ей колыбельную.

Я долго не уходила от дочери, потому что боялась, что как только выйду за дверь её детской, та новая жизнь навалится на меня со всех сторон.

Я не знала, как сказать детям, что мы их отцу не нужны, о том, что мы просто бракованная семья, о том, что мы для него одно разочарование…