После развода. Ненужная истинная дракона

глава 16

— Я не поняла…

Я действительно не поняла, как это произошло, но просто в какой-то момент я дёрнулась вперёд, на Герберта и взмахнув ладонью, проходя мимо камина просто схватила язык пламени с уже прогоревших дров.

Моих крох силы хватило на то, чтобы не обжечься, задержать на кончиках пальцев небольшую искру. И со всей силы ударить бывшего мужа по щеке, с огнём прям.

Герберта повело.

Вертикальный зрачок тут же проявился. И по коже проступила рябь.

Огонь, облизывающий мою ладонь, как живой, задёргался и впитался в кожу бывшего.

— В себя поверила? — Коротко произнёс Герберт, медленно поднимая руку и перехватывая своими пальцами моё запястье. — А если так?

Он взмахнул ладонью, и на его пальцах образовалась не искра огня, а огненный шар, который он играюче качнул в мою сторону, так, что я зажмурилась, потому что я знала — этот огонь я не выдержу, сил не хватит, меня реально опалит, обожжёт.

Герберта задела не пощёчина, а его задело то, что я использовала магию против него.

— А свою невесту ты тоже таким образом проверяешь, бросаясь в неё огнём?

— А моя невеста не позволяет себе лишнего. И не пытается сделать так, чтобы вывести меня из себя.

Я одёрнула руку, и Герберт, щёлкнув пальцами, погасил огненный шар.

— Но если бы я продолжал тебя подозревать…

— В чем? — перебила я Герберта. — В чем?— сдавила кулаки до боли, —в чем ты мог меня подозревать, как я могла за столько верст что-либо сделать твоему внебрачному ребёнку? — произнесла хрипло и срывающимся голосом.

Герберт взмахнул рукой, словно бы играя со мной, его зрачки опять стали вертикальными.

Дракон просыпался. Вальяжно, лениво и смотрел своими звериными глазами на меня, на ту, которую предал. И поэтому пьянящая сила, которая переполняла Герберта, сейчас рвалась наружу. Он, словно бы играя на невидимом фортепиано, провёл пальцами по воздуху, оставляя за собой огненную ленту.

— Всякое может быть. Почему-то мысли о том, что ничто в этом мире не вечно, ровно, как и твоё благочестие, твоя совесть, не отпускали меня. Я же прекрасно понимал, что даже если я отправлю тебя на другой конец страны, такое маленькое дело, как заставить виноватого мужчину раскаиваться, можно состряпать всего лишь одним, двумя проклятиями. Ты же прекрасно знаешь о магии северных островов

И снова рука качнулась в мою сторону, останавливаясь в опасной близости от лица и лента огненная как будто бы затухала.

Он специально доводил меня, он специально делал все возможное для того, чтобы я сорвалась и сбежала.

— Ну или опять-таки, та же самая магия крови… У тебя мои дети, и поэтому закономерно, что ты могла этим воспользоваться.

— А зачем мне это? — Спросила дрогнувшим голосом, потому что если бы Герберт действительно подозревал меня в том, что это я виновата в смерти его ребёнка, мы бы с ним разговаривали не здесь, а в департаменте безопасности и правопорядка. Я бы отнюдь была одета не в старое платье его прабабки, а скорее всего, на мне бы была рванина какая-нибудь, которую выдают при заключении под стражу.

— Ну как зачем? Злая женщина, брошенная, оставленная… Всякое может быть, согласись?

— Нет, — дрогнул мой голос. — Если бы мне хотелось причинить тебе боль, дети бы никогда не пострадали, но проблема в том, Герберт, что страшнее боли, может быть только равнодушие.

Я все-таки рискнула, когда он в очередной раз приблизил ладонь ко мне с языками пламени на кончиках пальцев, взмахнуть ладонью и перехватить один из них.

А подавить магию было страшно, было больно, но я все-таки рискнула и, притушив пламя, невесело усмехнулась.

— Дети никогда ни в чем не виноваты, Герберт, виноваты взрослые, глупые, жадные, алчные, взрослые. Виноват ты.

Произнеся это, я развернулась и, потерев ладонь о ткань платья, поморщилась: утром будет ожог, но зато показала, что я ого-го, что могу.

Молодец, Анна.

— То есть ты предпочитаешь ночевать в сырой, не протопленной гостевой, нежели чем разделить со мной ложе? — прилетело мне в спину.

— Я предпочту заросший плесенью и нашпигованный мышами сеновал вместо того, чтобы делить с тобой ложе, Герберт.

Я отправилась в комнату Адалинды. Дочка спала, и я, тихонько расшнуровав передний корсет… непонятно было вообще, каким образом у прабабки Лукреции оказались такие платья, но я подозревала, она просто плевала на мнение общества и отказывалась забирать к себе служанку, поэтому и пользовалась платьями, которые можно было шнуровать самой.

Я залезла под одеяло и ледяные ноги укутала в его край.

Адалинда сонно потянулась и прижалась ко мне всем тельцем, я обняла дочь.

Спать было невозможно, наличие Герберта где-то поблизости нервировало и сводило с ума. Мне казалось, ещё немного и что-то произойдёт, но постепенно, чем больше времени проходило, тем тише становился старый дом, старое поместье, Раудан, в котором сквозняки гуляли зимой. И камины чихали золой. И только с приближением весны дом плакал и рассказывал о том, что ему плохо, ему тяжело, о том, что надо откачать воды грунтовые от фундамента. Дом пел колыбельные моим детям и по весне просил, чтобы я помогла.

Я действительно старалась.

Потому что дом ни в чем не виноват, ни в том, что его забыли, ни в том, что его использовали как клетку для ссылки. Дом просил о том, чтобы были прочищены дымоходы и перестали скрипеть петли на оконных рамах…

Еще дом просил, чтобы короед, который завёлся на балках в подвале, исчез…

Я действительно старалась помочь всеми силами, но, видимо, этого было недостаточно. Потому что этот самый дом не рассказал и не нашептал мне рано утром о том, что в нём происходит что-то странное, поэтому проснулась я уже когда Адалинды не было в спальне.

От грохота, проснулась и, резко соскочив, подбежала к окну, которое выходило во внутренний двор. Напротив распахнутых дверей конюшни и кухни стояли обозы. Бочки с чем-то. В мешках фураж. И лошади выведенные наружу.