После развода. Первая жена моего мужа

Глава 12

Я лежу на узкой кушетке, вцепившись пальцами в край простыни, и боюсь дышать.

Я не верю. До сих пор не верю словам узистки.

Сердце бьется. Мое. Его. Наше.

Слезы текут сами. Стекают по вискам, капают на кушетку и волосы. Но я даже не пытаюсь их остановить. Пусть текут. Ведь это слезы облегчения. Слезы, которые я копила в себе с момента, как услышала страшную новость, в которую до последнего не хотела верить.

А теперь не верю, что все закончилось.

Он жив! Мой ангелок жив.

Внутри что-то распускается, как узел, затянутый слишком туго. Я столько часов жила с мыслью, что потеряла всё. И ребенка, и себя, и будущее. А оказывается… Нет. Оказывается, самое главное осталось со мной.

Теперь мне ничего не страшно. Ни предательство. Ни боль. Ни страхи. Ни одиночество.

Пусть ломается все остальное. Только бы это маленькое сердечко продолжало биться.

– Так… – голос врача возвращает меня в реальность.

Я замираю. Слишком уж серьезный у нее тон. Обычно это не к добру. Я сразу чувствую, как во мне снова все напрягается. Нервы натягиваются в струну, а дыхание становится сбивчивым.

Она смотрит на экран внимательнее, чуть хмурится. Молчит. Эти секунды снова растягиваются, но теперь иначе. Не как ожидание чуда, а как страх снова всё потерять.

– Сердцебиение есть, – говорит она, а я судорожно киваю, будто боюсь, что она передумает. – Плод живой. Но… – это «но» падает между нами с такой тяжестью, что я вздрагиваю.

– Мне не очень нравится картинка, – продолжает она осторожно. – Есть признаки частичной отслойки. Небольшой, но она есть. После травмы это, к сожалению, не редкость.

– Это опасно? – спрашиваю осторожно.

– Это повод для очень внимательного наблюдения, – честно отвечает она. – Вам обязательно нужно в гинекологию. На сохранение. Там посмотрят динамику, назначат терапию. Сейчас главное для вас соблюдать покой и контролировать ситуацию.

Я медленно выдыхаю. Сохранение. Лежать. Ждать. Беречь.

Я согласна на всё.

– Я передам рекомендации главному врачу, – добавляет она. – Думаю, решение о переводе примут быстро.

В этот момент я замечаю движение у двери.

Евгения Леонидовна появляется в проеме с моей каталкой в руках и здоровой папкой документов под мышкой.

– Передайте мне это заключение пожалуйста, я сама передам его глав врачу, – говорит она, подходя ближе.

Узистка передает ей распечатки, снимки, заключение. Бумаги шуршат, как подтверждение реальности происходящего.

– Я как раз сейчас направляюсь к ней, – говорит Евгения Леонидовна, пролистывая результаты. – У нас будет консилиум по вашему случаю, Лера.

Я вздрагиваю.

Консилиум?

Тот самый консилиум, на котором они будут решать переводить ли меня отсюда.

Я инстинктивно скрещиваю пальцы, будто надеясь, таким образом притянуть удачу.

Пусть только у Евгении Леонидовны получится убедить глав врача и Кириллова, что мне это необходимо! Пусть Агапов ничего не узнает, и они успеют оформить перевод без его участия!

Медсестра кладет в папку очередные документы и везет меня обратно в палату. Коридоры больницы кажутся тише, светлее, спокойнее. Или это просто внутри меня стало иначе. Я держу ладонь на животе.

Осторожно, почти суеверно. Как будто так могу защитить. Как будто он чувствует.

Когда мы заезжаем в палату, Евгения Леонидовна помогает мне перелечь, поправляет одеяло и говорит деловым, почти строгим тоном:

– Лерочка, ты пока побудь здесь. Ни о чем не волнуйся. У нас сейчас будет консилиум по твоему переводу. Я схожу и вернусь.

Я киваю слишком быстро.

– Хорошо… Я буду ждать.

Она задерживается у двери, смотрит на меня внимательно, словно хочет сказать что-то еще, поддержать, но в итоге просто кивает и уходит.

Дверь закрывается.

И я остаюсь одна.

Счастье накрывает волной. Такой сильной, что перехватывает дыхание. Мне хочется смеяться, плакать, молиться сразу. Я снова кладу руку на живот и шепчу еле слышно:

– Я здесь. Я с тобой. Я тебя никому не отдам.

Но радость не бывает чистой. В нее тут же вползает тень.

Савва.

Имя даже в мыслях звучит тяжело. Я зажмуриваюсь. Сердце начинает колотиться быстрее, будто он уже где-то рядом, за дверью, в коридоре, ищет меня.

Я боюсь следующей встречи с ним больше, чем любого диагноза. Боюсь его взгляда, его голоса, его уверенности, что он имеет право быть рядом. Я не хочу его видеть. Не хочу слышать оправдания, обещания, слова про «исправим» и «недоразумение».

Он предал меня. Сделал свой выбор, и я больше не могу быть с человеком, который поставил под угрозу жизнь моего ребенка.

Мысли тянутся, путаются. Время становится вязким. За окном постепенно темнеет. День клонится к вечеру. Я почти не замечаю, как проходят часы. Иногда дремлю, иногда просто лежу, уставившись в потолок, считая вдохи.