После развода. Право на сына

Глава 7

Когда я прихожу в себя в той же самой палате, рядом со мной лишь Дунай.

Его голова у моих рук, а сам он мелко подрагивает. Либо плачет, либо не может взять себя в руки.

– Дунай, – тихо шепчу я и пропускаю его отросшую шевелюру между пальцев.

– Мам, ты очнулась?

На его лице неподдельное облегчение.

После обморока у меня мутное сознание, и воспоминания приходят ко мне с опозданием.

– Арина…

Последнее, что я помню. Это имя приносит мне чувство боли. С оттенком горькой полыни. Она всегда ассоциировалась у меня с потерями.

– Ее арестовывают сейчас.

– А Ваня?

Дунай не отвечает. Прикрывает глаза и молчит.

Я сглатываю скопившуюся слюну и начинаю снова кусать губы. Плохая привычка, от которой я не могу избавиться всю жизнь. И вкус крови отчего-то тоже имеет привкус полыни.

– Отец ушел.

Сын больше ничего не говорит, и я тоже молчу. Мне бы сказать что-то, чтобы поддержать его, но я сама в растрепанных чувствах.

Спустя несколько минут, когда молчание уже становится неудобным, я перевожу взгляд на настенные часы.

– Всё будет хорошо, Дунь. Еще не утро, так что время еще есть.

Сын, кажется, меня не слышит. Хмурится. Значит, о чем-то усиленно думает.

– Я прочитал про спинной мозг.

Дунай ерзает на стуле и не может усидеть, после чего встает, и я поднимаю глаза вверх.

– Что?

– Врач сказал, что у Вани повреждение спинного мозга. Я прочитал, что есть два вида. Частичное повреждение и полное. Если нам повезет, и у него частичное, то со временем моторные функции к нему вернутся.

– Не понимаю.

Мне тяжело вычленять его фразы отдельно друг от друга, поскольку всё, что я слышу – это слово повреждение.

– Грубо говоря, тогда он сможет ходить, мам. Скорее бы утро, мне кажется, я сейчас чокнусь.

Я жду, со страхом глядя на время. То засыпаю, то вздрагиваю и просыпаюсь от кошмаров.

Несмотря на упорство Дуная, я отправляю его домой. Знаю его характер и убеждаю его сменить бабушку с дедушкой.

Он не сможет спокойно отдыхать, но забота о Ваське хоть как-то его отвлечет.

Дунай у меня слишком ответственный мальчик.

Я снова иду в приемную и застаю там свекров, которые вдруг ни с того ни с сего отводят взгляд, словно им обоим передо мной стыдно. Если поведение Игната Аристарховича не кажется мне странным, то вот свекровь меня удивляет.

– Врач ничего не говорил?

Я сажусь и прислоняюсь спиной к стене. Тело ломит, но я, превозмогая боль, обещаю себе, что отдохну позже, когда Ваня очнется.

– Нет, – отвечает свекор. – Ты не плачь, Нин, не накликай беду. Выкарабкается наш Ванька, в честь такого богатыря назвали. Внук у нас боец, так что хватит уже и тебе слезы пускать, Феня. Нечего оплакивать внука раньше времени. Он еще нас с тобой переживет, поняла?

Игнат Аристархович, как единственный оставшийся мужчина, пытается нас подбодрить, и мне это ненадолго помогает. Я выпрямляюсь и чаще дышу, чтобы не расклеиться пуще прежнего. Вот только постоянно смотрю на часы. А время, как назло, тянется медленно.

Я вдруг начинаю невольно крутить в голове воспоминания, которые вызывают в моей душе тепло.

Имена всем нашим детям давали родители Савелия. Дуная и Ивана назвали в честь русских богатырей, но каждый раз, когда об этом заходит речь, сыновья недовольны.

– Главное, не найти бы свою Настасью, – фыркает всё время Дунай.

– Никто не знает этого вашего Ивана-богатыря, а вот Иванушку-дурачка очень даже. Вот уж спасибо за такое имя.

В голове мелькает образ закатывающего глаза Вани, и я улыбаюсь, ощущая, как по телу распространяется тепло.

Игнат Аристархович всегда мечтал, чтобы у нас с Савой было трое сыновей, так что, когда я забеременела третьим ребенком, он уже и имя подготовил.

Самсон.

Честно говоря, в этот раз я уже была не в восторге. Так что когда УЗИ показало, что у нас будет девочка, была переполнена облегчением.

Мой отец просил меня назвать ее Василисой в честь его матери, которая трагически погибла, когда ему было пять, но когда я подошла с этим вопросом к Саве, он отреагировал негативно.

В тот день приехали его родители и сказали, что хотят назвать дочку Василисой.

Помню, как я тогда обрадовалась, что так и не успела сказать Саве, как звали мою бабушку, так что с удовольствием согласилась на имя, предложенное свекрами.

Моим родителям нравилось думать, что внучка названа в честь матери отца, а Саве – что он отказал моему отцу. А я закрывала всё это время глаза на их противостояние. Но сейчас вдруг чувствую презрение к самой себе. Не стоило оно того.

Я снова открываю глаза, развеивая воспоминания, вызывающие у меня горечь, и смотрю на время. Два часа ночи.