После развода. Прости измены и вернись

Глава 5

Лида

Холод пробирал не сразу — сначала он просто касался щёк, будто проверял, насколько я живая. Потом залезал под ворот пальто, в рукава, в каждую клеточку тела.

Я подняла глаза на вывеску ресторана, на мягкий свет в окнах. За стеклом всё выглядело уютно и красиво. Там люди смеялись, там стучали бокалы, там кто-то поправлял на стуле пальто — в обычной жизни, в которой такие вечера заканчиваются десертом и лёгким поцелуем у машины.

У меня этот вечер закончился на том, что муж привёл любовницу знакомиться со мной.

Сюрприз, Лида.

Я сжала зубы так, что заболели виски.

С каждым вдохом мысли становились чуть чётче. Не спокойнее — нет. Просто чётче. Как будто внутри меня кто-то включал режим выживания: «Смотри. Запоминай. Не падай».

Я подняла взгляд на парковку.

И увидела его.

Лев вышел из ресторана первым, как всегда. В пальто, уверенный, собранный. Он даже в бытовом моменте двигался так, будто вокруг него камера и свет. За ним — Ника.

С идеальной улыбкой, которую хочется назвать красивой, но язык не поворачивается, потому что эта улыбка сейчас — оружие.

Они шли рядом. Нет. Не рядом. Он вёл её.

Лев положил ладонь ей на талию — легко, без усилия, привычно. Так берут женщину, когда не сомневаются, что имеют право. Ника чуть наклонилась к нему, будто это место ей положено по статусу.

А потом Лев повернул голову.

Он увидел меня или увидел раньше, не важно.

Я уверена, что увидел. Это не могло быть случайностью. Он не из тех, кто не замечает деталей. Он замечает всё. И именно потому он остановил взгляд на мне на секунду дольше, чем нужно.

И в этой секунде было столько смысла, что у меня за пульсировало в висках.

Это представление.

Для меня.

Он хотел, чтобы я увидела, как он спокойно выходит с ней, как он не бежит за мной, как он не пытается «вернуть жену». Он хотел показать: «Ты не центр моей жизни. Я могу идти дальше».

Хочет место мне моё показать?

Ну ничего, Лев Игнатович.

Я покажу тебе твоё место.

Эта мысль не была красивой. Она была злой. И, честно, меня это напугало — потому что я себя такой злой давно не помнила. Я всегда держала себя. Я всегда была «умная». «Мудрая». «Не устраивающая сцен». Я умела замолчать и улыбаться.

Сейчас во мне что-то перестало быть удобным.

Лев провёл Нику к машине. Водитель уже открыл дверь. Ника села, поправляя пальто, а Лев задержался на секунду, будто специально — чтобы я успела увидеть всё: как он наклоняется, как говорит ей что-то, как улыбается.

Не той улыбкой, которую я видела дома. У дома у него улыбка была экономная, короткая. А сейчас — широкая, довольная.

Он сел в машину.

Дверь закрылась.

Мотор мягко зарычал.

И автомобиль тронулся, выезжая с парковки так плавно, как будто у этого вечера вообще нет обломков.

Я смотрела вслед, пока задние огни не исчезли за поворотом. И только тогда поняла, что всё это время у меня дрожали пальцы.

Я сжала руки в кулаки, спрятала их в карманы, чтобы никто не видел.

Плевать мне на его деньги.

Плевать.

Я не сидела у него на шее. Никогда. Да, он обеспечивал. Да, я не считала копейки. Но я не была пустым местом. Я работала.

Я возила Артура по врачам, по кружкам, по урокам. Я была той, кто помнит, что у ребёнка аллергия на клубнику, что ему нельзя определённые антибиотики, что он ненавидит, когда его при всех хвалят. Я была той, кто знает расписание семьи. Кто создавал ему тыл. Кому он приходил ночью, когда болел живот, и шептал: «Мам, помоги».

А Лев сейчас говорит: «Пацан не мелкий. Караулить не стоит».

Нормально.

Я тихо рассмеялась — один короткий звук, который больше походил на всхлип.

На секунду захотелось броситься в ресторан, перевернуть им стол, разбить бокал, закричать так, чтобы весь зал услышал, кто такой Лев Коршунов. Но я стояла снаружи, у стены, и понимала: крик — это подарок ему. Он любит, когда женщина теряет контроль. Тогда он чувствует власть.

Телефон снова ожил — на этот раз не сообщением, а входящим. Василиса.

— Ты где? — её голос был жёсткий, без предисловий.

— У ресторана, — сказала я, стараясь звучать ровно.

— Стой на свету. Я уже почти.

— Вася… — я хотела сказать «мне стыдно», но стыд был не мой. — Он только что вышел. С ней.

— Видела машину, — коротко ответила Василиса. — Я на подъезде. Никуда не уходи.

Она сбросила.

Я оглянулась по сторонам. Люди проходили, кто-то курил, кто-то смеялся, кто-то ждал свою машину. Никто не смотрел на меня. Никто не видел, что я стою здесь, как после аварии, только без крови и скорой.

Прошло три минуты. Я засекла по часам, потому что мозг цеплялся за цифры, чтобы не утонуть.

Сначала я услышала знакомый звук — Василисина машина всегда тарахтела на холоде чуть громче, чем надо. Потом увидела её — серенькая, неприметная, с царапиной на бампере, как шрам. Машина женщины, которая живёт без красивых декораций.

Она припарковалась у тротуара, не глуша двигатель, дверь пассажирского сиденья распахнулась.

— Садись, — сказала Василиса, даже не поздоровавшись.

Я шагнула к машине, и ноги вдруг стали ватными. Когда я села, ремень безопасности показался тяжёлым, будто я пристёгиваюсь не к сиденью, а к новой жизни.

Василиса посмотрела на меня и сразу всё поняла.

— Молчи, — сказала она резко. — Приедем ко мне — всё расскажешь.

— Я не…

— Молчи, Лида, — повторила она и тронулась с места.

Я повернулась к окну. Дышать стало легче, но внутри было пусто и шумно одновременно.

Мы ехали молча. Василиса иногда бросала взгляд на дорогу, на зеркала, на меня. Она держала руль крепко, как держат в руках ситуацию, когда понимают: если сейчас отпустишь — разнесёт всех.

Я смотрела на огни города и думала, что всегда боялась момента, когда мы с Львом будем «не вместе». Не потому, что я без него пропаду. А потому, что семнадцать лет — это не просто время. Это привычки, тело, память. Это место, куда ты возвращаешься даже мыслями. Это твой дом.