После развода. Спаси нас

Глава 7

Элеонора

Матвей.

Все тот же Матвей… Но уже не мой.

Только морщин стало больше, в уголках глаз царит усталость, и чуть-чуть седины на висках прибавилось. Те же движения, тот же прищур, та же слишком ровная осанка.

И профессиональное спокойствие, как у человека, который каждый день сталкивается со страхом других и научился не показывать своих эмоций.

Только вот… Будто и правда не узнал.

Он смотрит на меня без тени смятения, аккуратно протягивает руку, делая нейтральный кивок:

— Присаживайтесь.

Словно я обыкновенная пациентка. Сотни, тысячи таких.

Сердце у меня грохочет так, будто его вот-вот услышит весь кабинет.

Выхода нет. Я в клетке. Именно так сейчас ощущается пространство вокруг меня. Медленно подхожу, сажусь на стул.

Пытаюсь дышать ровно, глубоко. Не получается.

Матвей листает мою карту.

Его пальцы длинные, уверенные.

Зачем-то украдкой рассматриваю его лицо.

Вот она, та же линия челюсти, те же губы с упрямой складкой.

Всё тот же человек. И совсем другой одновременно. Чужой.

Взгляд стал тяжелее, мрачнее, так смотрят люди, которым пришлось пережить что-то страшное. Так ли это? Или это я хочу так думать, чтобы объяснить, почему в глазах Матвея теперь столько серости?

Но…

Взгляд вдруг цепляется за блеск на его руке.

Обручальное кольцо.

Всё. Время рушится, воздух становится густым, как патока. Словно клинок вошёл прямо под рёбра.

Больно. Физически.

Хотя казалось, уже всё должно было отболеть.

Он снова женился.

Конечно, женился. На Гале. Всё логично.

Порядочный мужчина, семья, ребёнок — он ведь всегда мечтал об этом.

А я — та, кто исчезла. Умерла. Какой смысл держаться за призрак?

Сердце провернулось, будто кто‑то выжал его рукой.

Заставляю себя сидеть ровно, не подавать виду.

Но внутри меня ледяной ком.

Матвей сосредоточен. Читает диагноз, делает пометки.

— Дилатационная кардиомиопатия, — произносит вполголоса. — Срок тридцать недель…

Он делает короткую паузу, будто обдумывает что-то, потом поднимает взгляд.

— У вас наблюдается одышка, слабость, отёки?

Я киваю.

— Да. Особенно к вечеру.

Матвей уточняет:

— Боли в груди, перебои ритма?

— Ин-ногда, — отвечаю сбивчиво, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Его голос остаётся предельно спокойным. Только мне одной кажется, что за этим спокойствием будто прячется вибрация, как будто в это спокойствие встроен ток высокого напряжения.

— Впредь вам необходимо находиться под моим пристальным контролем, — говорит он, откашлявшись. — Ваш случай сложный. Беременность и кардиомиопатия требуют слаженного подхода. С сердцем шутки плохи.

Я киваю, пытаясь не смотреть прямо. Плевать, что Матвей — мой бывший муж. Сейчас он врач. И он должен меня спасти. Свою бывшую жену. И мать своего будущего ребёнка…

— Ч-что мне делать?

Матвей берёт стетоскоп, поднимается.

— Для начала осмотр. Я послушаю сердце.

И тут воздух будто исчезает.

— Да, конечно, — шепчу так, словно голоса лишили.

Я поднимаю свитер наверх. Матвей подходит ближе.

Выражение лица сосредоточенное, почти холодное, словно он не чувствует ничего. Совсем ничего. В то время как я сейчас проживаю целую гамму эмоций.

Но затем я чувствую, как его пальцы дрожат, когда он касается моей кожи, устанавливая стетоскоп к груди.

Мурашки бегут по спине.

Сердце не слушается, бьётся неровно, будто прыгает в отчаянной попытке вырваться.

Ну все, сейчас оно точно остановится. Ведь так дальше невозможно…

Матвей передвигает руку чуть ниже, ловит пульс у основания рёбер…

И замирает.

На секунду тишина становится почти ощутимой.

Я вижу, как его взгляд цепляется за мой правый бок, где находится родимое пятно — тёмное, замысловатой формы, то самое, о котором он единственный знал.

Мир будто останавливается.

Матвей резко выпрямляется.

Я не знаю, что делать. Смотрю на него, не дышу.

Он будто бы пытается заговорить, но слова не идут.

Лицо в одну секунду бледнеет, потом темнеет от прилива крови.

— Всё... Не так уж и плохо, — наконец произносит он хрипло, будто сам себе.

И отходит к столу.

Пишет что-то в карте, избегая смотреть мне в глаза. А я всё это время ощущаю свой пульс в висках, в пальцах, в горле. Такое чувство, что сердце не помещается в груди.

Матвей будто собирает волю в кулак.

Голос становится прежним, сухим, чуть механическим:

— Вам нужно максимально беречь себя. Больше отдыхайте. Физические нагрузки только минимальные. Диета без соли, больше калия и магния. Я назначу препараты, но мягкие, разрешённые при беременности. Они помогут снизить нагрузку на сердце. В таком режиме мы с вами сможем справиться с недугом. И не забудьте записаться на следующий прием.

Он перечисляет названия, дозировки, режимы, что-то записывает на отдельном листе и протягивает мне.

Я машинально киваю, принимаю бумагу, стараясь не прикасаться к его руке.

Но кончики пальцев всё равно случайно соприкасаются.

И меня будто ударяет током.

Собираю карту, документы, благодарю.

Пора уходить. Просто встать и уйти. Это всё, что осталось.

Успеваю дойти почти до двери, почти выдохнуть и убедить себя в том, что все обошлось. Как вдруг Матвей произносит:

— Эля…

Голос тихий, но в нём столько растерянности, боли и узнавания, что я застываю.

Поворачиваюсь.

Он стоит передо мной, всё тот же. Только теперь без маски врача.

Без спокойствия. Глаза широко раскрыты, голос сорван дыханием.