После развода. Старая любовь не ржавеет

Глава 1

Марина

— Бокал просекко, Марина Николаевна? — администратор в белой форме склоняется с улыбкой.

Киваю: пусть будет.

Сегодня можно позволить и пузырьки, и лишние раздумья. Выпускные не каждый день бывают.

В зеркале дорогого салона — женщина сорока шести.

Волосы накручены мастером, из динамиков тихо льются саксофон и море английских слов, которые я всё равно не распознаю.

Пытаюсь сосредоточиться на прическе, но вместо этого вижу перед собой дочь — круглолицую трехлетку, которая с криком «Ещё!» каталась на карусели до полного головокружения.

Пять минут назад, кажется, я застегивала ей на спине школьный фартук и вкручивала в тугие косы белые банты, которые она ненавидела.

А сегодня моей дочери двадцать три, и она в красном платье уверенным шагом выйдет на сцену за дипломом.

Двадцать три года я пыталась быть и мамой, и папой, и швейцарским ножом на все случаи жизни.

После того как мой бывший муж марш-броском ушёл к юной восемнадцатилетней «любви до гроба», в доме стало непривычно пусто, а в холодильнике — неоправданно много молока.

Он растворился как файлик из облака: алименты — да, редкие СМС от банка — да.

Поздравление с днём рождения дочери — ни разу.

Помню так же словно пять минут назад, Катя тогда сказала: «Не буду ждать, если он не пришёл».

Упрямая, как я.

Но каждые её школьные линейки, каждая простуда, любой день защиты курсовой — я заполняла собой.

Разрывалась между поставщиками, чизкейками, кредитами и родительскими собраниями, где все приходили парами.

Сама шила ей выпускное платье в девятом — чистая органза, чтобы блестела на солнце; сама учила её водить машину; сама вытирала ей слезы, когда ей впервые разбили сердце.

Иногда, по ночам, слушая, как в квартире скрипит паркета меньше, чем должно, я всё равно представляла двоих — руки Бориса на плечах дочки, его смех где-то на кухне.

Пусть даже раз в год.

Пусть даже на двадцать минут.

— Потрясающая структура волос, — слышу над собой профессиональное одобрение, — Сделаем еще вот тут мягкую волну без лишней фиксации.

— Чтобы выглядело так, будто задумано, — улыбаюсь.

Задумано, да. Смех да и только.

Снова возвращаюсь в свои мысли, не могу осознать, как из малышки под столом выросла взрослая женщина.

Телефон гудит в сумке. Дмитрий:

«Завтра привезу рикотту и творог. Может, пломбир? У вас плечи устали держать мир, пора чем-то себя баловать».

Мой знакомый фермер со смущённой улыбкой и запахом свежего сена не был свидетелем моих войн и побед, но глядит так, будто всё знает заранее. Я непроизвольно улыбаюсь.

Хотя бы кто-то на горизонте не исчезает так же резко, как появляется.

Мастер фиксирует последний локон, подаёт зеркало: отражение одновременно чужое и знакомое.

Красная помада, блеск в глазах, отполированная уверенность — броня, под которой тихо дрожит вопрос: «А справилась ли я?»

Плащ, клатч, тонкая шпилька.

Просекко чуть кружит голову, но это приятнее, чем воспоминания о том, сколько ночей я разбирала взрослые Катины слёзы, сидя на полу её комнаты, потому что кровать уже занята её взрослыми решениями.

Сегодня я зайду в актовый зал, сяду в третий ряд и буду аплодировать громче всех.

Улыбаться, пока не сведёт скулы.

Потому что моя девочка получила всё, что могла получить.

Не от двоих родителей, а от одной, но сразу за двоих.

Двадцать три года — и я держу в кулаке непрошеное сожаление: что она растила себя без отца.

Но, чёрт возьми, какая она выросла!

За это можно поднять не один бокал.

Я делаю вдох. И выхожу из салона.

Университет, как всегда, встречает тяжёлым фасадом, равнодушным к переживаниям.

Гул голосов, хлопки каблуков по ступеням, букеты и шелест нарядных платьев — всё перемешалось в одной кипящей кастрюле под названием «выпускной».

Я иду по внутреннему двору от бедра, будто за мной тянется телекамера.

Впрочем, за мной действительно кто-то тянется — то ли фотограф, то ли жизнь, которой я больше не управляю.

Вижу её сразу.

Доченька стоит у колонны.

Боже, как у меня подкосились колени.

Сейчас бы сесть на ближайшую скамейку и поплакать.

Или хотя бы притвориться, что соскочил каблук.

— Мам! — Катя уже спешит ко мне, прижимается носом к щеке. — Ты такая красивая.

— Я старалась.

Мне безумно приятно, что она оценила.

— Вот, — она протягивает мне сумку, глаза блестят. — Подержи пока.

— Я так тобой горжусь, очень сильно, ты самая лучшая у меня, — шепчу я, потому что говорить громко — значит, голос дрогнет.

Катя смеётся.

Вот егоза, лишь бы над мамой пошутить.

Но я прикусываю губу, делаю глубокий вдох. Еще один и еще парочку.

— Мам, ты чего? — дочка прищуривается, — Опять хочешь плакать?

— Я уже внутренне рыдаю и строю глазки министру образования, — пытаюсь отшутиться, но чувствую, как по позвоночнику пробегает мурашки.

Позади на сцене что-то объявляют, музыка затихает, ведущий просит занять места.

Все рассаживаются: родители, преподаватели, студенты, а я — в третьем ряду, в платье с тонким ремнём, сжимая в руках клатч, сумку и себя.

Вспоминаю, как десять лет назад мы с Катей засыпали в одной кровати — я с усталостью, она с книжкой про Гарри Поттера.

Как однажды ночью она проснулась от кошмара и тихо спросила:

— Мам, а папа когда вернется в семью?

А я тогда сказала:

— Мы с тобой и есть семья. Этого достаточно.

И с тех пор старалась, чтобы было не просто «достаточно», а как минимум — хорошо.

А в идеале — счастливо.

Катя машет мне рукой со сцены.

И в следующее мгновенье у меня сердце останавливается.

Слышу знакомый голос.

Слышу до боли знакомую поступь.

Оборачиваюсь.

СТоит с белым букетов роз, все тот же, словно не изменился.