После развода. Ты не сможешь без меня

6

Вера Соколова

Кафейня на углу, маленькие столики под навесом. Люди бегут на работу, кто-то спорит по телефону, кто-то ловит такси. А я просто сижу и смотрю. Без цели. Делаю глоток кофе. Ветер с Невы режет щеки, но я не ухожу — здесь, на улице, можно хотя бы чувствовать, что я живая.

Две недели. С момента, как я подписала бумаги и сбежала. Родители в шоке. Мама говорила, что Леша звонил им, искал меня, а я даже не могу понять, что чувствую, здесь мне стало дышать легче, но я так и не смогла найти себя.

Живу в хостеле. Комната на четыре человека, тесно. Сплю плохо. По ночам слушаю, как за стеной кто-то плачет в подушку. Иногда думаю, что это я, просто в другой комнате.

Деньги тают. Остаток на карте минимальный, еще пара недель и мне даже на обратный билет не хватит. Родителям о своих проблемах, говорить не хочется. Знаю, что они скажут, чтобы я возвращалась. Но куда? Работы пока нет. Я писала нескольким знакомым — тишина.

Капля падает с навеса на стол, и снова достаю блокнот. Белый лист. Уже вторую неделю — белый лист. Рука не поднимается. Что внутри, выжжено.

— Вера? — Голос кажется знакомым, но будто из другой жизни.

Я поднимаю глаза и на секунду не верю. Передо мной — Станислав Сергеевич. Бывший куратор в институте. Высокий, всё такой же спокойный, с полностью седой головой. Он смотрит с улыбкой, с удивлением и каким-то тёплым недоумением.

— Вот уж кого не ожидал увидеть. — Он садится напротив, не спрашивая разрешения. По-доброму улыбается. — Ты же… ты вроде в Москве жила?

— Да-а-а, было такое, — тихо говорю я, на душе становится как-то теплее.

— Что, сбежала? — в его голосе нет насмешки, только интерес.

— Почти.

— А я всегда говорил, Москва не для творческих людей! — он улыбается, и от этой улыбке вдруг становится больно. Слишком много воспоминаний. — Всё та же Вера.

В институте он часто задерживал меня в мастерской после пар. Мы пили чай и спорили — о цвете, о композиции, о смысле. Он тогда говорил: «Ты чувствуешь не форму, а воздух между формами. Это редкость». Я тогда краснела, думала, что он просто подбадривает.

— Всё ещё рисуешь? — спрашивает он. — Я бы с радостью взглянул на твои работы!

Я смеюсь. Тихо, без радости.

— Нет. Даже не помню когда держала в руках настоящую кисть, в последнее время только иллюстрации к книгам. — Станислав Сергеевич смотрит на меня нахмурив брови, и я пожимаю плечами. — Не идёт. Всё как будто умерло.

Он долго смотрит, будто решает, стоит ли лезть дальше.

— Ничего! У всех бывают паузы. Иногда они длятся годами. Главное — не объявлять себе приговор.

— Не знаю, — говорю я, и вдруг меня тянет на откровенность, слова вылетают раньше чем я успеваю подумать. Мне некому пожаловаться и рассказать о своих проблемах. Приятно встретить человека не из своей прошлой жизни, с ним легче поделится тем, что происходит сейчас. — Я вообще не уверена, что останусь в Питере. С жильём тяжело, с работой тоже.

Он кивает, потом вдруг откидывается на спинку стула.

— Слушай, а ведь у меня как раз есть одно помещение. Не квартира — мастерская. Вернее, бывшая мастерская. При институте. Просторная, там и жить можно было бы… Там был ремонт, но сама знаешь финансирование прекратили и… Так и остались белые стены и беспорядок. Пустует уже почти полгода. Видите ли, зачем студентам отдельная мастерская, пусть в аудиториях рисуют. Бюрократы! Ни чего не смыслят в искусстве!

— Я не потяну сейчас аренду, — сразу отвечаю и испугавшись мотаю головой.

— Какая аренда? Помещение бросили! Никому не нужно, а тебе в самый раз — усмехается он. — Доведешь его до ума, что-то принесу тебе на первое время. Обживешься, вдохнешь жизнь в это брошенное место!

— Я не уверена, что смогу.

Как я могу вдохнуть жизнь в помещение, когда во мне пустота.

— Не узнаешь, пока не попробуешь, — он смотрит прямо, и в этом взгляде нет жалости. Вернутся никогда не поздно, а вот попытать удачу… Может это то, что тебе нужно сейчас? Белые станы и беспорядок?

Я колеблюсь. Внутри страх. Всё это слишком похоже на шанс, а я давно перестала в них верить. Но Станислав Сергеевич не дает мне время на раздумье, тянет за руку, и я поднимаюсь.

— Все, пошли, пошли, — он кидает деньги на стол за мой кофе, машет официантке, и подталкивает меня вперед.

Мы идём по знакомым улицам. Серый асфальт, неровные тротуары, старые вывески — будто город застыл в той эпохе, когда я ещё верила, что всё впереди. Станислав Сергеевич что-то рассказывает — про студентов, про вечные проблемы с деканатом, про новые курсы. Я киваю, отвлекаюсь от своих проблем и самокопаний.

Мы сворачиваем за угол. Институтский городок. Те же красные кирпичные стены, запах масляной краски и влажной штукатурки. Всё будто сжалось от времени, но внутри у меня что-то щёлкает. В груди поднимается волнение — щемящее, странное. Здесь всё началось. Здесь я впервые почувствовала, что живу.

— Ты бы видела себя тогда, — говорит Станислав Сергеевич, когда мы проходим по двору. — Худющая, в рубашке, измазанной краской, с глазами, будто ты видишь мир, а остальные — нет.

— Было время, — усмехаюсь я. — Тогда всё казалось возможным.

— А что изменилось-то? Всегда возможно всё! — отвечает он, останавливаясь у небольшой двухэтажной пристройки, заросшей кустами и деревьями. — Вот, пришли.

Он вставляет ключ, дверь с хрипом открывается. Первое, что чувствую, — запах. Пыль, краска, штукатурка, немного влаги. Второе — свет. Огромные окна под потолок, белые, ровные стены. Пол усыпан старыми газетами и пленкой, в углу сложены доски и ведра.
Пусто, но… живо.

Я делаю шаг внутрь. Пол скрипит. Внутри будто шевелится память. Вот там когда-то стоял мой мольберт, а чуть подальше стол, где мы пили чай.

— Всё осталось почти так же, — говорит Станислав Сергеевич. — Немного грязи, но стены крепкие. И свет — посмотри, какой здесь свет.