После развода. Ты не сможешь без меня

7

Три дня. Я убирала, драила, вычищала всё, что могла. Отскребла стены, отмыла пол до блеска, вытащила мешки мусора. Очищала не помещение — себя.

Станислав Сергеевич приходил каждый день — приносил холсты, краски, кисти и так по мелочи для жизни.

— Теперь у тебя полноценная студия, — усмехался он, ставя очередную коробку у двери.

Станислав Сергеевич окидывал взглядом прогресс хозяйским прищуром, но ничего не говорил — только ставил чай на стол, пару минут болтал о студентах и ушел, оставляя меня один на один с тишиной.

Это место стало пригодным для жизни. Но я так вымоталась. Плечи ломит, пальцы немеют, ноги подкашиваются. Я едва стою.

Хочу просто дойти до раскладушки, упасть и отключиться. Прохожу мимо большого белого холста. Взгляд цепляется за него. Останавливаюсь. Оно смотрит на меня, похожее на зеркало, которое показывает не отражение, а то, от чего я бежала.. Пустой, чистый. Не знаю почему, но не могу отвести взгляд, словно под гипнозом.

Секунда.

Другая.

Потом рука сама тянется. Кисть. Краска. Не думаю. Просто макаю кисть в краску.

Первая линия — резкая, чёрная. Вторая — глубокая, красная.

Плечи напряжены, движения быстрые, резкие, как дыхание в панике. Краски ложатся жирно, густо, нервно, летят, стекают, смешиваются.

Я не понимаю, что делаю. Просто внутри что-то рвётся наружу. То, что я прятала много лет, поднимается, прорывается, рвёт кожу изнутри. И выливается на холст. Дыхание сбивается. Слёзы текут, но я не замечаю их.

Когда наконец делаю шаг назад, холст живой. На нём — не просто формы, не просто тени. Ребёнок. Маленький, хрупкий, в утробе. В свете, в воде, в покое. Не идеально, не анатомично, но — настоящий.

Я падаю на колени. Плачу. С криком рвущим все вокруг. Я много раз плакала из-за прошлого, но всегда это были тихие слезы, словно я стеснялась их, но теперь… Вся боль словно нашла выход. Вот она, прямо передо мной, моя боль, и моя любовь. Ника.

Она была во мне. Она — была. Хоть и не долго.

Когда слёзы иссякают, внутри что-то меняется. На место боли встаёт странный мягкий свет. И мысль, ясная, спокойная: Дальше.

Я поднимаюсь. Туман в голове, руки ватные, но я вижу стены. Берусь за большую кисть. За ведро с разбавленной краской. Рука ведет сама, я просто подчиняюсь внутреннему ощущению, не думаю, просто делаю.

Я не замечаю времени. Не замечаю, как ночь сменяет вечер. Как темнота рассеивается.

Когда слышу шаги — мир ещё вибрирует краской.

— Вера… ты хоть спала?

Голос Станислава мягкий, удивлённый. Он стоит в дверях с портфелем.

Осторожно делает шаг, затем второй. Глаза бегут по стенам, замирают на каждом силуэте.

Я улыбаясь наблюдаю за ним стоя на стремянке.

— Господи… — почти беззвучно выдыхает он, пытается сказать что-то еще, но словно лишился дара речи.

Он подходит ближе, медленно, будто боится потревожить. Смотрит на меня — не как на ученицу, а как на художника. Живого. У него глаза блестят, когда он смотрит на стену, которую я рисовала всю ночь.

Я ни спала ни секунды, даже не помню пила я чай или нет. Из меня все вырывалось потоком, словно кто-то другой рисовал, а я лишь была инструментом.

Станислав завороженно осматривается, а затем его взгляд падает на холст. На Нику.

Он застывает.

Если бы сейчас здесь упала монетка — это было бы подобно удару колокола.

— Вера… — хрипло произносит он и сглатывает. — Что это?

Спускаюсь со своей стремянки, Станислав Сергеевич продолжает смотреть на картину, словно его заколдовали. Встаю за его спиной и с нежной улыбкой тоже смотрю на холст, на свою девочку, на этот тихий свет в её силуэте. А внутри больше нет боли, есть благодарность, за то что она была со мной.

— Это Ника, — говорю я не чувствуя больше боли. Это имя больше не раздирает меня изнутри. — Моя дочь. Которой не суждено было появиться на свет.

Он закрывает глаза на секунду. Глубоко вдыхает. Не спрашивает ничего. Не лезет в душу.
Просто стоит рядом и смотрит на картину.

— Я так долго прятала ее в себе... — голос начинает дрожать, и я сбиваюсь.

Он поворачивается ко мне. И в его глазах нет жалости. Только уважение. И понимание.

— Она красивая, — тихо говорит Станислав Сергеевич

Я улыбаюсь. Нежно.

— Знаю.

Станислав Сергеевич обнимает меня за плечи, и мы еще несколько минут просто смотрим на картину, растворяемся в ней.

Следующие недели проходят как в тумане. Мастерская больше не похожа на пустую коробку. Картины прислонены к стенам, банки с краской повсюду, тряпки на полу, на подоконниках — кисти в банках с водой. Пахнет растворителем, красками и жизнью.

Я не просто рисую — я живу. Каждое утро начинаю с того, что включаю чайник, ставлю чашку на подоконник и беру кисть. Кисть — как продолжение руки. Я не думаю, что делаю. Просто дышу краской.

Пальцы дрожат, когда касаются холста. Но внутри — уверенность, как будто я наконец вспомнила язык, на котором говорила всю жизнь.

Картины рождаются одна за другой. Женщины. Силуэты, движения, свет. Каждая — своя история. Одна — изломанная, с закрытыми глазами, будто держит крик внутри. Другая — почти прозрачная, и через неё пробивается свет. Третья — стоит спиной, волосы спадают, и вся она — из ветра.

Иногда я сама не понимаю, откуда всё это. Рисую до ночи, до боли в спине, до дрожи в пальцах. Засыпаю прямо на стуле, просыпаюсь и продолжаю. Мозг молчит, тело работает. Каждая картина — как вдох после долгого удушья.

Станислав Сергеевич иногда приходит. Тихо, без лишних слов. Приносит чай, пирожки, какие-то книги. Садится в углу, смотрит. Иногда что-то записывает в блокнот. Я не спрашиваю, что он пишет. Мне всё равно. Он не мешает — просто есть, и этого достаточно.

— Ты понимаешь, что делаешь не просто картины? — однажды говорит он.

Я поднимаю голову, вся в краске, волосы спутаны, рука дрожит.