После развода. Ты не сможешь без меня

9

Прошла неделя.

После выставки всё понеслось. Артём Львович позвонил уже на следующее утро: продались ещё две работы. Станислав пришёл с бутылкой дорогого шампанского и мы пили его из пластиковых стаканчиков, сидя прямо на полу среди моих холстов.

Я смеялась. Я — смеялась, словно снова мне двадцать, словно впереди — мир, и он не против.

Денег стало… не много, но достаточно. Я купила новые кисти — дорогие, тяжёлые. Палитру. Несколько больших холстов.

И мне казалось — сейчас я напишу всё.

Сразу.

Легко.

Но на следующий день, когда я подошла к первому чистому холсту — пустота. Какой-то страх внутри, он сковывает, не дает прикоснутся к холсту, такое мерзкое ощущение, что я все испорчу, что все что произошло всего лишь случайность.

Ладонь вспотела. Кисть стала тяжёлой, как свинец. Грудь сжалась так, будто внутри — воздух закончился.

Я пытаюсь. Сделала мазок — но не то! Он ложится, но словно это я ему приказываю быть здесь, кривой неровный, именно там где я хочу, но пустой. Сделала другой — грубо, криво, не то, просто грязь.

Внутри начало подниматься знакомое. Тихий холод. Глухой.

— Ну что? Увидела, да? Ты не художник, Вера. Это хобби. Развлечение. Дамское увлечение.

Голос Лёши.

Я вздрагиваю, отступаю, будто кто-то толкнул в грудь.

— Нет, — выдохнула. — Нет.

Но от этого он только становился громче.

— Ты думаешь, что поймала удачу за хвост? Это случайность. Тебе повезло. Ты никогда не доводишь до конца. У тебя нет таланта. Только эмоции — дешёвые, сопливые. Давай заплачь, устрой очередную драму!

Я зажмуриваюсь. Пальцы дрожат.

Холст передо мной — белый. Такой белый, что режет глаза. Я снова поднимаю кисть, пытаюсь вдохнуть глубже.

Не получается. Краска ложится неровно. Цвет — мерзкий, мёртвый. Линия — как царапина.

Я швыряю кисть в ведро.
Шум отлетает эхом от стен.

— Чёрт. Чёрт! — голос надрывается, ломается.

Пытаюсь снова. Порчу второй холст. Третий. И со злостью хватаю черную краску и закрашиваю все что получилось.

Внутри — всё то же:

— Я тебе говорил. Ты ни на что не способна. Ты даже родить не смогла! Думаешь, справишься с картиной? Я был прав. Я всегда был прав.

Внутри все дрожит, что-то просыпается, я уже не слежу за своей рукой. Бросаю одну кисть, хватаю другую.

Линия.

Решётки.

Снова.

С тенью.

С тем, что смотрит из глубины — не лицо, глаза. Его глаза. Холодные. Властные. Полные лжи и контроля.

Клетка.

Тёмная.

Плотная.

Я вывожу прутья — толстые, неровные, будто царапаю поверхность. Внутри — силуэт.
Сломанный. Почти незаметный.

Я сама не знаю, кого рисую. Себя? Его? Нас?

Но когда делаю шаг назад — вижу.

Это я. В его клетке. И в ней же — он. Два силуэта, сплетённые из зависимости, боли, вины. Оба закрыты. А его страшные злые глаза в не клетки, словно смотрят на меня с холста.

Я стою перед картиной — и руки трясутся. Но внутри — не пусто. Не страх. Это ярость.

Тихая.

Собранная.

Такая, от которой теплеет тело.

— Нет, — говорю я вслух, спокойно, почти шёпотом. — Я выйду.

Я смотрю на картину.

Она — живая.

Злая.

Правдивая.

Моя.

После этой ночи, когда я нарисовала клетку, что-то будто щёлкнуло внутри. Просто — щелчок. И пустота исчезла.

Я проснулась утром, не боялась белого холста. Не боялась себя. Внутри, там, где годами жили комки боли, — стало пусто и легко, как в квартире после генеральной уборки.

Я смотрю на картину с клеткой. Она — тёмная, тяжёлая. И я понимаю, что все тяжёлое и темное, все что тянуло меня вниз, теперь на холсте, а не во мне.

Я улыбаюсь. И беру новую кисть. Дальше всё идёт так легко, что я бы сама не поверила, если бы мне рассказали.

Я рисую утром. Днём. Вечером. Иногда до рассвета. С диким наслаждением, больше я не выпускаю боль, а вкладываю часть себя в картины.

Линии текут плавно. Краска ложится уверенно. Цвета сами выбирают себя.

Будто кто-то наконец открыл кран, и всё, что во мне было годами, просто… льётся.

Женские силуэты становятся сильнее. Мягче. Глубже. Без истерики, без грязи — прозрачные и живые.

Каждый холст — как шаг вперёд от прошлого. Оставшееся время пролетело за работой. Я успела закончить все работы и даже сделать главную картину выставки, глубокую, чувственную женщину, окутанную разами с шипами.

Прохожусь еще раз осматриваю картины, я довольна работами, они именно такие как я и хотела. Дверь мастерской тихо скрипнула и на пороге появились Станислав Сергеевич и Артем Львович. Они должна сегодня забрать картины, чтобы успеть все подготовить к выставке.

Станислав Сергеевич заметно нервничает, не может устоять на месте, а Артем Львович с серьёзным взглядом осматривает все картины.

— Вижу, что я не ошибся, — Артем Львович наконец улыбается, но тут его взгляд цепляет холст, который я поставила и отвернула к стене. Артем Львович по хозяйски берет его и разворачивает к себе и застывает, все его тело напрягается. — Это… как я понимаю, будет наше сердце?

— Нет, нет, — я тут же подхожу, пытаюсь забрать картину, поставить ее туда где она была, но Артем Львович не позволяет мне это сделать. — Это… Я так… баловалась… краски проверяла.

Артем Львович смотрит на меня с прищуром, он понимает.

— Вера, — строго на выдохе произносит он, отпуская картину. — С этой работой вы можете заработать имя. Поверьте моему опыту.

Я покачала головой.

— Нет. Эту… я не хочу выставлять. Это… слишком личное.

— Тем более, — к нам подходит Станислав Сергеевич. — Вера, Артем знает о чем говорит!

Артём сделал шаг. Его голос стал твёрже.

— Вера. Ты понимаешь, это может быть выстрелом в самое сердце. Это то, что делает художника известным. Ты можешь проснутся известной, а можешь оставить ее пылится здесь и беречь дальше свою боль. — Внутри что-то кольнуло. Я снова смотрю на клетку, на глаза… на себя внутри. — Подумай. Дела твое. Работа что ты предложила тоже вполне сгодится, но это… это будет триумф.