После развода. Ты не сможешь без меня

11

Выставка проходит оглушительно. Невероятно. Даже Артём Львович, обычно строгий и спокойный, сияет, будто это его персональная победа.

Алена Юрьевна — та самая куратор, уверенная женщина в идеальном чёрном костюме — подходит ко мне почти сразу после завершения мероприятия. В глазах у неё блестит азарт человека, который нашёл бриллиант там, где ожидал булыжник.

— Вера… — говорит она, беря меня за локоть. — Это успех. Вы понимаете? Настоящий. Чистый. Без скидок на жалость, новизну или случайность. Я молчу, не могу выдавить ни слова. — Я хочу сделать вам отдельную выставку. Полную. Только ваши работы. — Я чувствую, как пол уходит из под ног. — Через месяц. Минимум пятнадцать работ. Все что сегодня не продастся можете взять на следующую. Остальное — дописать. Я всё организую: каталоги, приглашения, прессу, фуршет. От вас — только картины. Но такие же… настоящие.

У меня запершило горло.

— Я… да. Да, конечно. Я смогу.

Она улыбается — мягко и тепло, как женщина, которая точно знает, что говорит не зря. И всё. Мир вновь рванулся вперёд. Я тут же забыла про этого нахального типа… ну почти забыла… или так мне сейчас кажется.

Во мне столько эмоций после выставки, что я не спала полночи. Странно, но мне захотелось поделится всем произошедшим с Лешей. Не похвастаться, а просто рассказать о том, что произошло со мной. Но я сразу заглушила эту мысль. У него теперь другая жизнь, он теперь мне никто!

Утром я сразу сажусь за работу. Запах свежей краски заставляет руки задрожать от предвкушения. Станислав Сергеевич только что ушёл — махнул рукой, сказал:

— Трудись. Только не забывай хотя бы иногда есть.

И оставил мне пакет с горячими пирожками. Я стою перед чистым холстом — огромным, как дверь в другую жизнь.

Чувствую под кожей: всё получится. Не потому, что «должно». Потому что я могу.

Несколько минут просто смотрю на свет из окна. Он ложится тонкой линией на пол, на ведро с водой, на сохнущие кисти. Красиво. Очень. Так красиво, что хочется нарисовать прямо свет. Образы собираются в моей голове, кисть с яркой желтой краской ложиться на холст. Я словно сливаюсь с кистью, перестаю существовать и тут… Максим. Его образ выкидывает меня обратно в мир.

Проклятый Максим, который стоял у картины с Никой почти час. Его профиль я успела изучить лучше, чем хотелось: сильная линия скулы, чуть впалые щёки, резкий изгиб переносицы. И взгляд — тёмный, глубокий, со сломанным бликом.

Я заметила его, а потом уже не смогла отвернутся. Что-то тянуло. Как воронка. Я всего лишь хотела узнать, что его так привлекло, а он… решил, что я… что я хочу познакомиться?! Что я одна из этих девушек, что на таких мероприятиях ищут мужчин с кошельком или фамилией?

Я сжимаю пальцы в кулак от вспоминания. Но всё равно… в нём было что-то. Слишком… живое. Настоящее. Как будто нашёл в моей картине кусок собственного горя.

И вот теперь — я снова думаю о нём.

Злюсь.

И думаю.

И снова злюсь.

Встряхиваю головой. Нет. Хватит. Он — никто. Просто гость выставки с плохими манерами. Мне нужно работать.

Хватаю кисть. Касаюсь холста. Делаю первый мазок — уверенный, глубокий. Линия рождается легко, как дыхание, а я расцветаю вместе с ней.

Музыка играет тихо, шуршит где-то в углу старый динамик. Я уже почти вошла в поток…

Как слышу щелчок двери. Станислав Сергеевич, наверняка пришел проверить, поела ли я или нет. Может, послал кого-то из учеников.

Но шаги… Не студенческие. Не торопливые, как у Станислава Сергеевича. Тяжёлые. Размеренные. Очень уверенные. Меня пробирает дрожь. Не страх. Напряжение.

— Можно? — спрашивает мужской голос, и я вздрагиваю.

Поворачиваюсь. Максим. Тот самый, который десять минут назад не давал мне приступить к работе. Который поселился в моей голове словно сорняк. Теперь стоит в дверях моей мастерской — высокий, спокойный. Совсем не похож на того, с кем я спорила вчера.

— Вам… что нужно? — спрашиваю я резко, будто он вторгся на мою территорию. Хотя так и есть по сути.

Максим делает шаг вперёд, медленно, осторожно.

— Не хочу мешать. Я просто…

— Что? — перебиваю я. Холодно. Грубее, чем хотело, но для него в самый раз. — Пришли купить эту студию? Или какая у вас прихоть на этот раз?

Он приподнимает бровь — чуть, едва заметно. Не обижается, не злится. Просто… смотрит. Слишком внимательно. Будто пытается понять, что со мной не так.

— Нет, — отвечает спокойно. — Я пришёл сюда не ради покупок.

Он делает ещё полшага, но останавливается, словно нарочно держит расстояние.
Тон ровный. Удивительно ровный, учитывая, что я в него почти кидаюсь словами, как ножами.

— Тогда что? — я почти шиплю. — Я работаю. И вы… мешаете.

Он слегка кивает, принимая удар.

— Прошу прощения, — произносит он почти бесшумно. Опускает взгляд — не в пол, нет. На мои руки. На кисть и жёлтую краску, стекающую по рукоятке. — Я хотел извиниться, — говорит тихо.

Моё сердце спотыкается.

— Я был неправ вчера. — Он делает короткую паузу, будто подбирает честные слова. — Очень неправ. И… возможно, груб. Я не должен был так с вами говорить. Он выдыхает. — И в качестве извинений я хотел бы пригласить вас на обед. Артём Львович сказал, что вы иногда так увлекаетесь работой, что забываете о еде.

Я моргаю. Раз. Два.

— Извиниться? — переспросила я, голос хрипнет от удивления. — За что именно?
За то, что вы решили, будто каждая женщина в зале обязана хотеть познакомиться с вами? Или за то, что пытались купить мою картину, игнорируя слово «нет»?

Он даже не морщится. Держит мой удар прямо.

— За всё. — Тихо. Спокойно. Без попытки спорить.

Я отворачиваюсь обратно к холсту и подношу руку.

— Хорошо, ваши извинения приняты. Теперь можете идти. Мне нужно работать, — произношу я, искоса наблюдая за ним.

— Не буду вам мешать, — он кивает, разворачивается.

Я уже готовлюсь вдохнуть — сейчас, ещё секунда, он выйдет…