После развода. Ты не сможешь без меня

13

Я возвращаюсь в мастерскую, захожу в свою маленькую комнату, где узкая кровать, стол, старый плед и запах краски. Падаю на матрас, не включая свет. Просто закрываю глаза.

Но уснуть… невозможно. Вечер оставил странное послевкусие.

Я слышу его голос снова и снова.

«Я потерял их обеих…»

«Мне казалось, что если она будет у меня… это будет как память…»

Максим… говорил о своей боли. Честно. Открыто. Не стесняясь слёз.

И именно это — переворачивает все внутри меня.

Делаю глубокий вдох, чтобы остаться здесь и сейчас, чтобы не провалиться в воспоминания, которые стараюсь не трогать… но все равно они раскрываются передо мной.

Я вижу всё — палата, белые стены, запах лекарства, как будто мир стерли до белизны.

Я на кровати — пустая, разломанная. И он сидит рядом. Гладит меня по плечу. Целует в макушку.
Шепчет:

«Тихо, родная. Я с тобой. Мы справимся».

«Ты не виновата».

«Я тебя люблю».

«Мы еще молоды. У нас все впереди».

Леша говорит всё, что нужно было сказать. То что я хочу услышать.

Тогда я была уверена: он — моя опора. Он — скала.

Но…

Он ни разу… ни разу… не сказал, как ему. Ни разу не дал сорваться. Не заплакал. Не разозлился. Не сказал, что ему страшно, больно, пусто. Он был… правильным. Сдержанным. Слишком гладким, чтобы быть настоящим.

Тогда я не думала об этом — была слишком поглощена своей болью. В какой-то степени считала, что мужчина не способен чувствовать так же, как я.
Ведь ребёнок был во мне, я его чувствовала, а он — нет.

Но теперь…

Теперь я слышу Максима — его дрожащий голос, слова, которые режут сердце, — и понимаю, что Лёша… просто не пустил меня в самый важный момент.

Он держал меня за руку, но не делил со мной потерю.

Он был рядом… но его боль — была где-то далеко, спрятана, закрыта на замок.

Наверное, тогда между нами и возникла пропасть, которую мы не заметили. Мы продолжали жить дальше, но с каждым днём она становилась глубже. Мы эмоционально отдалялись, не позволяя себе быть честными до конца. Я винила себя, мне было стыдно смотреть Леше в глаза, ведь это я не смогла уберечь нашу дочь. А он пытался показать, что его это не беспокоит, что все нормально и мы можем все исправить. Мы закрылись в себе, старались делать вид, что ни чего не произошло, словно не было ни какой потери.

Я переворачиваюсь, утыкаюсь лицом в подушку.

После того, что произошло, я забросила рисование, редкие заказы, которые давались мне с трудом. А вот Леша наоборот пошел в гору, работа стала его спасение.

Может быть… если бы тогда мы проговорили, прожили эту боль вдвоём… может быть… не рассыпались бы? Говорят, горе объединяет — но нас с Лёшей оно только развело.

Мне не нужны были его деньги, не нужны эти попытки завести ребенка. Мне нужен был человек рядом. Мой! Родной! Который понимает меня и чувствует то же что и я.

Я сижу на кровати. Обхватываю колени руками и смотрю в темноту.

Максим… сказал мне то, чего я никогда не услышала от Лёши. Он рассказал о своих чувствах, о боли, не просто как о фактах, а как о душевной ране. И это — странно. Больно.
Но честно.

И мне намного ближе такой человек, который не боится сказать о своих чувствах и страхах.

Леша был сильным, о держал меня, не давал упасть, ради него я шла на очередное обследование, но мне ближе человек который может распахнуть передо мной душу.

Я ложусь обратно, не в силах остановить мысли. …И чем больше я думаю, тем яснее понимаю: он не был плохим. Лёша был заботливым, внимательным. Он старался.

Но между нами лежала огромная, тёмная, немая пустота. И мы оба боялись в неё заглянуть. Не потому что не любили. Потому что не знали — что делать с той болью, которую не исправить.

Меня начинает клонить в сон. Странный, мягкий, как тёплая вода.
Будто само тело решает: хватит. Хватит думать, хватит вспоминать.

Я укрываюсь пледом, заворачиваюсь, как в кокон. Глаза закрываются сами.

Просыпаюсь от шума студентов за окном, город постепенно оживает. Я улыбаюсь, медленно поднимаюсь с кровати. Внутри какое-то странное умиротворение.

В мастерской утром всегда прохладно, сделав чашку кофе я подхожу к холсту, который бросила вчера. Чувствую — спокойное вдохновение, без боли, без надрыва.
Просто… желание творить.

Делаю первый мазок — смелый, мягкий, уверенный. Потом второй. Третий.

Я почти не слышу мира вокруг. Линии плавно рождаются одна за другой, движения становятся быстрее, дыхание ровнее. Я точно знаю, что я хочу показать на этом холсте.

Так проходит час. Другой. Я сливаюсь со своей работой и тут в мастерской появляется тёплый запах еды от которого желудок сразу начинает сводит. Станислав Сергеевич никогда не опаздывает. Я улыбаюсь, откладываю кисти и поворачиваюсь. В дверях стоит Максим, коричневый пакет стоит на подоконнике.

— Можно войти? — Он слегка улыбается, но осторожно. Будто проверяет настроение перед тем, как сделать шаг.

— По-моему вы уже тут давно, — с доброй усмешкой отвечаю я.

— Ну-у-у, — он смотрит на часы. — Примерно минут пятнадцать, но я вас уверяю, еда все еще горячая! Я подумал, что вы вновь забудете поесть.

Сегодня его внезапное появление не раздражает меня, наоборот я даже рада видеть Максима.

— Максим… вы серьёзно? — спрашиваю я недоверчиво, хот я вижу пакет… нет, я чувствую запах свежего хлеба, чего-то мясного с разными травами, розмарин, но все равно не верится, что Максим вот так пришел с едой ко мне в мастерскую. — Вы пришли ко мне ради того чтобы накормить меня.

Он опускает виновато голову.

— Не совсем, — Максим делает глубокий вдох, расправляет плечи словно набирается храбрости. — Я пришел за картиной.

— Максим…

— Нет! — останавливает он меня. — Я понял, что вы не продадите мне эту картину. Я пришел, чтобы попросить создать для меня что-то такое же, что-то похоже, что-то что будет отражать тоже, и в то же время только мое.