После развода. Ты не сможешь без меня

17

Все картины уже забрали. Пустые стены мастерской. Остались всего две работы — последняя работа для выставки и еще одна… она получилась сама собой, просто напало вдохновение и вот на холсте Максим в зимнем саду с черной линией на лице. У меня не было времени довести ее до конца, время поджимало, но я закончу ее когда пройдет выставка и тогда… Не знаю что я с ней буду делать. Не подарю же я ее Максиму.

Я не переживаю, нет ни какой паники, все идет так, как должно быть.

Осталось всего несколько мазков и картина для выставки будет завершена. Я стою возле мольберта. На улице — вечер, лёгкая метель стучит в окно. А внутри — удивительное ощущение, будто всё наконец стало на свои места.

Я делаю мягкий мазок. Отступаю на шаг. Снова подхожу ближе. Сердце едва заметно ускоряется, когда я бросаю взгляд на часы.

Максим обещал приехать ближе к восьми. И я ловлю себя на том, что жду его. Я так привыкла к нашим встречам, что уже не представляю жизнь без них.

Я улыбаюсь сама себе, делаю ещё один мазок — уверенный, точный… И вдруг слышу тихий, глухой звук.

Щелчок.

Потом — другой.

И ещё.

Я моргаю, прислушиваясь.

— Что за…? — отступаю от холста и осматриваюсь вокруг себя пытаюсь найти источник. Здание старое, много чего здесь может произойти.

И тут замечаю небольшую трещину на потолке, из которой вырывается тонкая струйка воды словно ниточка… но уже через секунду она начинает расползаться. А затем снова этот щелчок, но уже громче и кажется что он идет отовсюду.

Капля с одной стороны. Я поворачиваю голову.

С другой.

С третей

А затем на стены резко обрушивается большой поток воды, трещины на потолке расползаются и вода льется ото всюду.

— Нет… нет, нет, нет! — у меня всё внутри проваливается. Вода обрушивается сверху. Прямо на пол. На столы. На холст. — НЕТ!

Я бросаюсь к мольберту, инстинктивно закрывая работу руками, грудью, всем телом. Холодная вода льёт по спине, заливает волосы, руки, одежду. Краска на холсте начинает расплываться.

— Пожалуйста… пожалуйста… — пальцы дрожат, я пытаюсь развернуть холст к стене, заслонить собой, удержать хоть что-то. Хватаю пленку с пола, она тоже вся в воде, но все же может спасти картину от нового потока. Накрываю холст.

Поток усиливается. Каждая капля — как удар. Я еле вижу сквозь воду и слёзы. Меня трясёт. Я хочу кричать, но горло сжалось.

И вдруг — знакомый, низкий, резкий, взволнованный голос:

— Вера?!

Я резко оборачиваюсь.

Максим стоит в дверях, тёмное пальто на нём уже успело промокнуть по плечам. Он замирает на секунду, словно пытаясь осознать картину перед собой: потоп, вода с потолка, я — насквозь мокрая, пытаюсь хоть как-то спасти холст. Его глаза становятся жёсткими, сосредоточенными.

— Чёрт… — тихо, но так, будто воздух вокруг сжимается. В одно мгновение он оказывается рядом — настолько близко, что я чувствую его тепло сквозь собственную ледяную мокрую одежду. — Вера… — он смотрит в мои глаза, потом на картину, потом снова на меня. — Отдай. Давай, я помогу. Пойдем отсюда. Ты вся продрогла.

— Я… я должна её спасти… — мой голос срывается, и мне стыдно за эту беспомощность.

Максим накрывает мои руки своими ладонями — тёплыми, уверенными, надёжными.
И только теперь я понимаю, что дрожу так сильно, будто стою на ветру раздетая.

Я поднимаю взгляд. Он ловит его — крепко. Уверенно. И мне становится проще дышать.

Я медленно опускаю холст.

Максим берёт его одной рукой — осторожно, но уверенно. Второй обнимает меня за талию, прижимая к себе, и выводит из мастерской через ливень из потолка.

На улице он накидывает на меня своё пальто. Сам остаётся в тонком свитере под снегом, будто это не имеет никакого значения. Он ведёт меня к машине, не отпуская ни на секунду.

Дверца мягко закрывается за моей спиной, а он включает печку на максимум, ставит холст на заднее сиденье так, будто держит хрупкий сосуд.

— Я сейчас, — произносит Максим тихо, но твёрдо, наклоняясь ко мне. — Не выходи. Оставайся в тепле.

Я остаюсь в машине, кутаюсь в его пальто. Вера, соберись. Дыши. Но пальцы всё ещё дрожат. Я поворачиваюсь назад — на холст. Капли воды медленно скатываются по плёнке, и во мне что-то ломается: я понимаю, что уже поздно. Краска потекла. Мягкие переходы цвета превратились в расползшиеся разводы.

Я глажу край полотна, как рану. И время… просто исчезает.

Не знаю, сколько сижу так — минут десять или час. Мир будто стал вязким, тугим, звуки приглушёнными.

Где-то на улице слышны голоса, металлический лязг, шаги. Потом — тишина.

Через пару минут открывается дверь, и Максим садится на место водителя, греет руки о воздух из печки.

— Всё, — говорит спокойно. — Воду перекрыли. Аварийка уехала. Трубы сгнили… — он бросает на меня взгляд внимательный, осторожный. — Пойдём внутрь. Посмотрим, что можно спасти.

Я киваю. Но внутри меня пустота.

В мастерской холодно. Пол блестит от воды. Потолок — мокрое пятно за мокрым пятном.
Максим сразу начинает отодвигать столы, поднимать всё, что может размокнуть.

А я… Я опускаюсь на корточки и начинаю собирать воду тряпками. Механически. Как будто это может исправить хоть что-то.

Максим что-то говорит — что пол нужно просушить, что электрику стоит отключить — но слова проходят мимо.
Я смотрю только на холст у стены. На потёки.

— Осталось четыре дня, — шепчу я в никуда. — Четыре дня… я не успею…— Голос срывается.

Поднимаю голову и вижу Максима, он наклоняется, забирает у меня мокрую тряпку.
Просто забирает. Вынимает из сжатых пальцев.

— Вера. Посмотри на меня.

Во мне столько боли, отчаянья, что мне стыдно посмотреть Максиму в глаза.

— Ты вся дрожишь, — говорит он мягко, но твёрдо. — И пытаешься вычерпать воду руками. Это бессмысленно. Здесь будет сыро минимум неделю. Тут нет воды. Электрика может полететь. Тут опасно находится. Перекрытие намокло, все старое, штукатурка начнет сохнуть и отпадать.