После развода. Ты не сможешь без меня

16

Я сижу на узкой деревянной скамейке у стены зимнего сада и… смотрю. На него.

Он сосредоточен. Плечи чуть наклонены вперёд, чёрная футболка мягко обтягивает спину, когда он тянется к дальнему побегу. Руки — сильные, уверенные, каждая мышца под кожей словно знает своё место. Пальцы — длинные, крепкие, цепкие. Они легко входят в землю, мнут её, бережно отодвигают лишнее, словно боятся причинить боль.

Я чувствую, как в грудной клетке становится… тесно. Словно воздуха вдруг стало меньше. Максим рассказывает что-то о растениях, но я почти не слышу его.

Он поднимает взгляд — и я понимаю, что смотрю слишком долго. Слишком внимательно.

— Хотите попробовать? — тихо спрашивает он. Голос низкий, спокойный, но в нём есть что-то… зовущее, маняще.

— Я?.. — я нервно усмехаюсь от смущения. — Я могу всё сломать.

— Это не сложно. К тому же я рядом и помогу вам.

И почему-то от этих простых слов на коже появляются мурашки. Даже сама не понимаю как встаю и подхожу к Максиму.

Он берёт перчатки, протягивает мне. Наши пальцы соприкасаются — едва заметно, всего на долю секунды, но от этого касания у меня перехватывает дыхание.

Я пытаюсь взять себя в руки, сосредоточиться на перчатках, но пальцы всё равно дрожат и мне с трудом удается их надеть.

— Всё хорошо, — тихо произносит Максим. — Давайте начнем с того, что попроще.

Он подходит чуть ближе, кладёт ладонь мне на локоть — осторожно, почти невесомо. Разворачивает меня к стойке с горшками разного размера.

Максим встает сзади, его руки накрывают мои — тёплые, уверенные. Он ведет мои руки, опускает пальцы в землю.

И я чувствую… всё. Его тепло за моей спиной. Его дыхание возле виска. Его грудь едва касается моего плеча, когда он наклоняется, чтобы показать движение.

Мне становится трудно дышать ровно. Максим не торопится, направляет мою ладонь, медленно, едва касаясь к тыльной стороне моей руки.

— Так, — тихо произносит он. — Мягче.

Я стараюсь, но пальцы слушаются плохо. Слишком много ощущений. Слишком мало расстояния.

Его большой палец чуть сжимает моё запястье — успокаивающе, направляюще.
И от этого одного касания пробегает волна тепла.

Максим замирает, но не отходит и не отпускает. Переводит мои руки чуть в сторону, всё так же ведя ими через землю.

— А теперь берем маленький, но окрепший росток и сажаем его сюда. Нужно освободить его от старой земли, чтобы посадить в новую. — тихо говорит он, управляя моими руками. — У вас отлично получается.

— Это вы… — я сглатываю. — Вы держите.

— Уже нет.

И действительно — его пальцы отступили… но тепло осталось. Мне кажется, что он всё ещё стоит слишком близко, хотя между нами уже появилось пространство. И всё же… этого воздуха мало.

Мы переходим к следующему растению. Теперь он не накрывает мои руки полностью — лишь касается косточки на запястье, слегка направляя. Это движение почти ничего не значит… и в то же время — слишком много.

Я чувствую его пальцы острее, чем землю. Чувствую его присутствие сильнее, чем запах влажных листьев.

И одна мысль проскальзывает так тихо, что я сама пугаюсь её: Мне нравятся его прикосновения чуть больше, чем должно.

Максим наклоняется ко мне ближе, поправляя мои руки. Его плечо едва касается моего — тёплое, твёрдое. От этой почти незаметной опоры у меня внутри сжимается что-то мягкое.

Когда мы заканчиваем, он отступает всего на полшага. Максим смотрит на моё лицо. Не в глаза — на щёки, на губы. И это короткое движение его взгляда отзывается у меня в животе странным, тянущим теплом.

Мне нужно что-то сказать, чтобы вдохнуть.

— Я… кажется, не так уж всё испортила.

— Вы сделали даже лучше, чем нужно, — отвечает он тихо с легкой улыбкой восхищения на губах. — У вас… очень чувственные руки.

Слово «чувственные» цепляет что-то внутри. Я делаю полшага назад, но Максим продолжает смотреть на меня.

В этот момент в саду становится особенно тихо. Настолько тихо, что я слышу собственное дыхание.

Сигнал мобильного нарушает тишину — так, будто возвращает меня обратно в тело.

— Пора, — произносит Максим, посмотрев на телефон. — Ужин может обидеться, если мы о нём забудем.

Он встаёт, снимает перчатки, бросает их на край стола. Я повторяю за ним движения.

Мы выходим из зимнего сада, и воздух дома кажется холоднее, суше. Максим идёт впереди, я — на полшага позади, и в какой-то момент я ловлю себя на том, что смотрю на линию его плеч, на уверенную походку… и внутри отзывается едва заметное притяжение.

Кухня просторная, светлая, с большим островом из камня. Максим нажимает кнопку на духовке.

Тёплый аромат тут же ударяет в нос — травы, запечённое мясо, что-то лимонное.

— Вы… сами готовили? — спрашиваю я осторожно.

Он усмехается, чуть наклоняя голову.

— Было бы прекрасно, если бы это было так. Но, к сожалению, моя домработница куда талантливее меня. Она всё оставила в духовке и велела достать ровно в девять. — Он открывает дверцу. — Если бы мы увлеклись и пропустили время… — он бросает в мою сторону игривый взгляд, — остались бы без ужина.

Я чувствую, как уголки губ сами поднимаются. Он нарезает мясо, и ставит тарелки на уже сервированный стол.

Мы садимся напротив друг друга. Несколько секунд — тишина.

— Чем вы занимаетесь… помимо цветов и запугивания художников своей прямотой? — спрашиваю я, делая маленький глоток воды.

— Работа. Очень много работы. — Он слегка пожимает плечами. — Путешествую. Люблю архитектуру. Иногда… — он качает головой, будто что-то недоговаривает, — иногда хожу в такие выставочные залы, где художники теряются во времени и не слушают стук в дверь.

— Я не теряюсь. Я… концентрируюсь.

— Конечно, — соглашается он, всё с той же едва заметной улыбкой. — Очень убедительно.

Я опускаю взгляд в тарелку, но тепло в груди только усиливается. Разговор перетекает легко — незначительные темы, маленькие детали: что он любит готовить (почти ничего, но умеет варить идеальный кофе), что не переносит шумных вечеринок, что любит тишину дороги ночью, рассказывает о странах в который побывал, о своих впечатлениях и эмоциях. Он говорит так открыто, но все равно чувствуется, некоторая грань которую он боится переступить.