После развода. У твоих ног

Голова кругом...

Марк закинул голову и рассмеялся — открыто, громко, от души. Звук его смеха, такого знакомого и такого забытого, пронзил меня, как лезвие. Потом он протянул руку, взял свой бокал из ее пальцев — небрежно, почти ласково, — и отпил. С того самого места, где только что касались ее губы.

Мир сузился до этой точки. До края хрустального бокала, сияющего в его руке. До невидимой, но жирной, осязаемой полосы ее помады, которую он сейчас, наверное, чувствует на вкус.

Они… Они же…
Мысль не закончилась. Она ударила в солнечное сплетение, вышивая из легких весь воздух. Это был не просто флирт. Не просто веселье коллег. Это был язык. Язык тел, жестов, взглядов, который я помнила. Которым мы с ним пользовались когда-то, в самом начале. Быстрый, как ток, обмен: “я тебя хочу”, “я тебе отвечаю”.

Они хотели друг друга. Эта мысль вонзилась в мозг раскаленной иглой.

Боль была неожиданно физической. Острая, режущая спазм где-то под сердцем, заставила меня схватиться за холодную стойку барной стойки. Пальцы впились в полированное дерево. В глазах поплыли круги. Шум вечеринки — смех, музыка, звон бокалов — отхлынул, превратившись в глухой, подводный гул. Я слышала только стук собственной крови в висках, яростный и беспомощный.

Я смотрела на них, и каждый жест теперь читался с пугающей четкостью. Как он наклонился к ней, чтобы услышать, закрыв собой небольшое пространство от остального мира. Как ее рука, будто нечаянно, коснулась его предплечья и не убралась. Как ее взгляд скользнул по его губам, когда он пил. Это был танец. Древний, простой, жестокий танец притяжения.

А я стояла здесь. В своем “безопасном” черном платье. С моей тихой, страшной тайной под ребрами. С нашим общим прошлым, которое теперь рассыпалось в пыль и пепел под ногами этой рыжей, смеющейся девушки. Я была не женой. Я была призраком. Наивной, слепой тенью, которая все еще верила, что между нами есть что-то, кроме привычки и общего счета за ипотеку.

В горле встал горячий, соленый ком. Слезы. Они подступили к глазам, жгучие и унизительные. Не здесь. Только не здесь. Я отчаянно моргнула, глядя в потолок, пытаясь втянуть их обратно. Предательское тепло потекло по щеке. Одна капля. Потом другая.

И в этот момент он повернул голову. Его взгляд, все еще подсвеченный смехом и интересом, встретился с моим. Увидел мое лицо. Увидел слезу.

На его лице не было ужаса. Не было паники или даже стыда. Сначала — легкое, мгновенное раздражение, как на назойливую помеху. Потом — быстрое, виртуозное сглаживание. Маска “озабоченного мужа” наделась за долю секунды. Он что-то быстро сказал Кире, и она, бросив на меня короткий, оценивающий взгляд. В нем читалась не вина, а любопытство и легкая насмешка.

Марк направился ко мне. Каждый его шаг отдавался в моей груди глухим ударом. Я вытерла щеку тыльной стороной ладони, резким, почти грубым движением. Не смогла заставить себя улыбнуться.

— Оль, что такое? — спросил он, понизив голос. Его рука легла мне на локоть — прикосновение дежурное, для протокола. — Тебе плохо?

Я посмотрела на его руку. На его лицо. На его губы, которые только что касались того бокала. И поняла, что не могу вынести прикосновения. Физически не могу.

Я отшатнулась.
— Голова раскалывается, — прошептала я, и голос мой прозвучал хрипло, чужим. — Я поеду домой.
— Подожди, я вызову такси, — он уже доставал телефон, его движения были быстрыми, эффективными. Он хотел поскорее решить эту “проблему” и вернуться туда, где было интересно.
— Не надо. Я уже вызвала. Таксист меня ожидает.
Я повернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Спина горела от ожидания его взгляда. Но больше — от осознания, что его взгляд, наверное, уже вернулся к ней. К ее рыжему платью, к ее смеху, к той жизни, в которой нет места моей боли и нашему нерожденному ребенку.

Холодный воздух снаружи обжег лицо, высушивая следы слез. Я шла, не чувствуя ног, и внутри, рядом с зарождающейся жизнью, росла другая, новая, черная пустота. Он не просто отмахнулся от нашего будущего. Он уже жил в другом настоящем. А я оставалась одна. С разбитым сердцем и маленькой, беззащитной тайной, которая вдруг стала не радостью, а самым страшным грузом на свете.