После развода. У твоих ног

Тигр и дрессировщица

Ночь после того "почти-поцелуя" я провёл, как в лихорадке. Губы горели. В голове стоял навязчивый, терпкий запах её духов, смешанный с мятой. Я ловил себя на том, что ворочаюсь, глядя в потолок, и прокручиваю момент снова и снова. Не сам поцелуй. А её слова:"Настоящие. Не картонные".

Она увидела во мне то, чего больше не видела Оля. Или, может, перестала пытаться рассмотреть под слоем быта и взаимных обид. Кира же ворвалась в мой мир и без спроса объявила его настоящим. Это был наркотик посильнее любого адреналина от работы.

На следующий день в офисе было неловко. Вернее, неловко было мне. Она же — будто ничего и не произошло. Носилась по открытому пространству в ярком оранжевом джемпере, громко спорила с верстальщиком, заливисто смеялась у кофемашины. Но её взгляд, скользнувший по мне, был не мимолётным. Он был тяжёлым, оценивающим, полным скрытой усмешки: Ну что, ещё жив?

Флирт стал нашей новой, захватывающей игрой. Он витал в воздухе между рядами, кристаллизовался в чатах.

Кира (10:03):Утро доброе, Зверь. Клетка сегодня прочнее?
Я (10:05): Задвижка на месте. Но дрессировщица что-то подозрительно тихая.
Кира (10:06): Дрессировщица выжидает. Изучает повадки. Готовит лакомство.
Я (10:07): Опасное занятие. Могу укусить.
Кира (10:08): *стикер с ухмыляющимся тигрёнком*. Я рисковать люблю.

Встреча у кулера. Я наливаю воду. Она подходит, берёт стаканчик. Наши руки не соприкасаются, но пространство между нами сжимается, становится электропроводным.
— Презентацию для "Вектора" посмотрела? — спрашиваю я деловым тоном.
— М-м, — тянет она, делая глоток. Смотрит на меня поверх края стаканчика. — Посмотрела. Скучновато. Не хватает… драйва. Того самого, ночного.
— Ночное — для избранных, — вырывается у меня, и я тут же костерю себя за эту пошлость.
Но она улыбается, уголки глаз прищуриваются.
— Намекаешь, что я в списке? Лестно.

Она отворачивается и уходит, оставляя за собой шлейф вызова. Я понимаю, что проигрываю эту игру. Или выигрываю? Уже не понятно. Я просто хочу продолжения.

Флирт перестал быть словесным. Он стал физическим, измеряемым в сантиметрах. "Случайные" прикосновения к руке, когда она передаёт документы. Близость за обеденным столом в столовой, когда её колено "нечаянно" касается моего под столом. Я не отодвигаюсь. Я принимаю эту игру. Более того, я начинаю её инициировать. Легко касаюсь её спины, пропуская в дверь. Стою сзади, когда она что-то показывает на мониторе, вдыхая запах её волос. Дыхание учащается. Сердце колотится, как у подростка. Это пошло, предсказуемо и невероятно сильно.

Разговор по дороге на парковку становится нашей новой традицией. Мы уже не "коллеги, засидевшиеся допоздна". Мы — сообщники.

— Ты сегодня просто убил на планёрке, — говорит она, закуривая электронную сигарету. Дымок клубится в холодном воздухе. — Этот идиот Михаил просто обалдел, когда ты его разнёс.
— Он сам напросился, — говорю я, но внутри распирает глупая гордость. Мне важно её одобрение. Её восхищённый взгляд.
— Вижу, вижу, — она ухмыляется. — Зверь показал когти. А что дома? Тоже царапаешься?

Вопрос ложится между нами, как холодный нож. Раньше я бы съежился, нашёл что-то нейтральное. Сейчас же, в этом полумраке подземки, опьянённый её вниманием, я позволяю себе правду. Не всю. Но часть.
— Дома… тихо. Слишком тихо. Как в музее после закрытия.
— Скучно, — констатирует она, не как вопрос.
— Да, — выдыхаю я. И это признание снимает какую-то невидимую глыбу с плеч. Кто-то наконец-то видит это. Не осуждает, не читает нотаций. Просто видит. — Убийственно скучно.

Она молча кивает, делает последнюю затяжку.
— Музеи тоже бывают интересными. Но только если там есть смотритель, который разрешает трогать экспонаты. А иначе — пыль и таблички "не прислоняться".

Её метафора попадает точно в цель. Я и есть тот экспонат за стеклом. А Оля… Оля стала смотрителем, который следит, чтобы стекло не было запачкано отпечатками.

— А ты что разрешаешь? — спрашиваю я, и голос звучит чуть хрипло.

Она поворачивается ко мне, отбрасывает окурок. В её глазах — тот самый огонь, которого мне так не хватало все эти годы.
— Всё, — говорит она просто. — Я разрешаю всё. Беспорядок. Шум. Смех до слёз. Ошибки. Настоящие, живые, не из учебника по корпоративной этике. Жизнь, в конце концов. Она грязная, неудобная и потрясающая. Не то, что ты строишь там, в своей золотой клетке.

Она говорит это, и мне кажется, что она говорит не со мной, а с тем парнем, которым я был лет десять назад. До ипотеки, до карьерной гонки, до этого комфортного, мёртвого болота под названием "устроенная жизнь".

— А ты не боишься, что зверь, выпущенный из клетки, сожрёт и дрессировщицу? — спрашиваю я, делая шаг навстречу. Дистанция между нами теперь — менее полуметра.
Её лицо освещает авантюрная, бесшабашная улыбка.
— Я всегда держу под рукой усыпляющую дротик, — парирует она. — На всякий случай. Но пока… пока мне интересно посмотреть, на что ты способен.

Это момент выбора. Прямо здесь, на парковке, под гул вентиляции. Я могу отступить. Сказать "ладно, увидимся завтра" и пойти к своей машине. К своей чистой, тихой квартире. К Оле, которая уже, наверное, спит или лежит, уткнувшись в телефон, в своей половине кровати.

Но я не отступаю. Я наклоняюсь. Медленно, давая ей время отстраниться. Она не отстраняется. Она замирает, смотря мне прямо в глаза, и в её взгляде нет ни капли сомнения. Только азарт.

Этот поцелуй — не тот, крадущийся, в угол губ. Он настоящий. Глубокий, голодный, полный всех тех невысказанных слов, злости, скуки и отчаяния, что копились во мне годами. Она отвечает с такой же яростью, впиваясь пальцами в волосы у меня на затылке. Мир сужается до точки соприкосновения губ, до её тела, прижавшегося ко мне, до вкуса табака и мяты.