После развода. У твоих ног

Картонная жена

После того поцелуя на паркинге всё перестало быть игрой. Игра предполагает правила, условность, возможность остановиться. Теперь для меня правила отменились. Существовало только одно измерение: "до Киры" и "после". Всё "до" было серым, плоским, звуконепроницаемым. Всё "после" — сочным, громким, гиперреалистичным.

Я стал мастером двойной жизни. Это оказалось проще, чем я думал.

Утром, целуя Олю в щёку (губы были теперь территорией другой), я уже жил ожиданием дня. Каждая рабочая встреча, каждый кофе-брейк превращались в возможность. Наши взгляды научились говорить целые параграфы за долю секунды. Прикосновение к её запястью, когда передавал папку, оставляло на коже жгучий след на несколько часов.

Чат стал нашей параллельной вселенной, горячей и пульсирующей:
Кира (14:22): Скучаю по запаху твоего парфюма. Точнее, по тому, как он смешивается с запахом твоего раздражения на совещаниях. Адреналиновый коктейль.
Я (14:25): Опасно. Может вызвать привыкание.
Кира (14:26): Уже вызвал. И у меня нет ни малейшего желания лечиться. Когда ты сегодня освободишься? Мне нужно "согласовать смету". Очень срочно.
Я (14:30): В семь. "Смету" будем согласовывать долго и обстоятельно. Всю ночь, если понадобится.
Кира (14:31): *стикер с горящим огнём*. Жду. Привези вина. Красного. Как твои глаза, когда ты злишься.

Оля спрашивала, почему я так часто задерживаюсь. Раньше в её голосе звучала тревога, теперь — лишь плоская констатация. Я научил её не ждать. И теперь пожинал плоды: её равнодушие стало моей индульгенцией.
— Кризис на проекте, — говорил я, не глядя в глаза. — Все на нервах. Придётся ночевать в офисе.
Она кивала, её взгляд скользил по мне, будто по знакомой, но неинтересной мебели. Она же тоже была поглощена своим миром: запуском новой линейки, проблемами с поставщиками. Её отстранённость не ранила, а развязывала руки. Она и сама не скучает, — думал я, с лёгкостью монстра записывая её усталость и сосредоточенность в актив своего оправдания.

Вечера с Кирой были антиподом всему домашнему. Никакого молчаливого ужина. Мы ели в шумных, тесных барах, где музыку приходилось перекрикивать, или заказывали еду в её новую, снятую наспех квартиру — коробки с суши на полу, среди разбросанных скетчбуков и образцов тканей. Мы не "общались". Мы взрывали пространство вокруг: спорили до хрипоты о чём угодно, смеялись до слёз над глупостями, слушали музыку, которую она называла «живой», а я раньше счёл бы какофонией. Она вытаскивала из меня реакции, которые я забыл: спонтанный смех, искреннее раздражение, животную страсть. С ней я чувствовал себя не мужем, а первооткрывателем — нового мира, новой версии себя.

Однажды ночью, лежа на полу её квартиры среди хаоса, она спросила, крутя в пальцах прядь моих волос:
— Ты ей ещё не сказал?
Вопрос повис в воздухе, пахнущем вином и сексом. Я отвёл глаза.
— Сложно. Много общего… Дела, имущество.
Она тихо фыркнула.
— Дела. Имущество. Звучит, как инвентаризация в порту. А чувства? Они в какой графе?
— Не упрощай, — пробормотал я, ощущая укол стыда, который тут же постарался задавить. — Это не так просто.
— Это проще, чем ты думаешь, — сказала она, её голос внезапно потерял игривость. — Либо ты в игре, либо нет. Полутонов не бывает. Я не собираюсь вечно быть твоим "срочным проектом".

Её слова посеяли первую тревогу. В моей красивой сказке о побеге она играла роль вольной феи, не требующей обязательств. Но оказалось, она хочет большего. И я, опьянённый ею, начал давать обещания. Сначала туманные.
— Скоро. Я просто должен выбрать момент.
Потом — конкретнее.
— После сдачи текущего этапа. Не могу всё рушить в разгар апокалипсиса.

Я кормил её этими отсрочками, как кормил самого себя оправданиями. А тем временем моя двойная жизнь становилась всё изощрённее. Я стирал историю чатов, но оставлял рабочие переписки, чтобы в случае чего "всё было на виду". Я завёл вторую, простую сим-карту для звонков ей, которую прятал в отделении портфеля. Я стал виртуозом лжи, и каждый удачный обман приносил странное, гнусное удовлетворение. Я был не просто любовником. Я был агентом под прикрытием в собственной жизни.

И чем больше я врал Оле, тем больше начинал её ненавидеть. Её спокойствие, её погружённость в себя, даже её привычка аккуратно вешать полотенце стали для меня доказательствами её "картонности". Я искал и находил в ней оправдание своему предательству. Вот видишь, — думал я, — она даже не замечает, что я пропадаю. Ей всё равно. Мы уже давно чужие. Я переписывал нашу общую историю, вычёркивая моменты её попыток достучаться, оставляя только скуку и отчуждение. Это было необходимо, чтобы жить с собой.

Однажды вечером Оля, просматривая на планшете фотографии с последней выставки, спросила, не глядя на меня:
— Марк, с тобой всё в порядке? Ты как будто… не здесь.
Сердце ёкнуло. Я поднял глаза от своего ноутбука.
— Устал. Проект выматывает.
— Не только это, — она наконец посмотрела на меня. В её глазах не было подозрения. Была усталая, отстранённая наблюдательность. Как если бы она изучала сложный, но не очень интересный экспонат. — Ты стал какой-то… другой. Раздражённый. Далёкий.
— Просто много работы, — отрезал я, и в голосе прозвучала металлическая нотка, заставившая её замереть на секунду. — Не придумывай.

Она пожала плечами и вернулась к планшету. Её покорность, её готовность отступить перед моим раздражением снова взбесили меня. Почему она не лезет? Почему не устраивает сцену? Почему не даёт мне повода взорваться и высказать всё? — ярость кипела во мне. Мне нужен был скандал, чтобы свалить на неё вину за развал. А она отказывалась его давать.

В ту же ночь я написал Кире: "Всё. Решил. На следующей неделе поговорю с ней. Начинай искать нам квартиру побольше".