После развода. У твоих ног

В последний раз

Решение созрело неделю спустя после корпоратива. Я назначил Кирой "дату Х" — выходные. Сказал ей: "Всё решится". Сказал себе: Нужно сделать это красиво. Или хотя бы… цивилизованно.

Мысль о прощальном интиме пришла сама собой, как последний штрих в этом грязном деле. Символический акт закрытия. Благодарность за годы. Или, если смотреть правде в глаза, — последняя возможность взять своё, то, что принадлежало мне по праву мужа. Чтобы уж точно ничего не осталось там, в прошлом. Чтобы разорвать не только юридически, но и физически.

Я купил дорогое вино. Не то, что мы обычно пили. А такое, которое должно было сигналить: "Особенный вечер". Оля заметила бутылку, когда я зашёл домой в пятницу вечером. Я специально пришёл раньше обычного.
— Что празднуем? — спросила она, снимая фартук. Она как раз закончила разбирать поставку тканей, на столе ещё лежали образцы.
— Ничего. Просто захотелось, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал мягко. Я даже попытался улыбнуться. Получилось натянуто. — Устал от всей этой суеты. Хочу просто нормальный вечер. С тобой.

Она смотрела на меня с лёгким, едва уловимым недоумением. Но в её глазах промелькнула искорка — не надежды, скорее, осторожной жажды нормальности. Она так устала от холодной войны, что даже моя фальшивая теплота показалась ей глотком воды.
— Да, — сказала она тихо. — Я тоже.

Вечер был обставлен с чудовищной театральностью. Я наливал вино, спрашивал о её дне, кивал, делал вид, что слушаю. Она, поначалу настороженная, постепенно начала расслабляться. Вино, непривычное внимание — её защита дала трещину. Она рассказывала о проблемах с поставщиком, смеялась над какой-то историей про клиентку. И я видел, как она понемногу оживает, как в её глазах гаснет привычная усталая отстранённость и появляется та самая, забытая мной, теплота. Меня от этого тошнило и разжигало одновременно. Я играл в доброго мужа, а она верила.

— Знаешь, — сказала она вдруг, опуская глаза в бокал. — Я уже думала, мы… ну. Что всё кончено. Ты был таким далёким.
— Просто работа, — соврал я, касаясь её руки на столе. Её пальцы вздрогнули. — Просто голова была занята. Прости.

Слово "прости" вышло само, как отрыжка. Я не просил прощения за будущее. Я просил его за прошлое равнодушие. Она подняла на меня глаза, и в них стояли слёзы. Не рыдания, а просто влажная плёнка, делающая взгляд беззащитным.
— Мне тоже надо просить прощения, — прошептала она. — Я, наверное, слишком погрузилась в свой бутик. Забыла…

— Ничего, — перебил я её, сжимая её руку. Мне было невыносимо слушать. Я не хотел её исповеди. Я хотел тишины, чтобы совершить то, зачем пришёл.

Потом была уборка со стола. Мы делали это вместе, в тишине, но уже не враждебной. Плечом к плечу у раковины. Её тело, знакомое до миллиметра, сейчас казалось и родным, и чужим одновременно. И от этого желание стало острым, почти болезненным. Не любовь. Не страсть даже. Жажда. Жажда обладания тем, что вот-вот перестанет быть моим.

В спальне свет был приглушён. Она стеснялась, как в первые годы. Отворачивалась, когда снимала одежду. Эта стыдливость, которую я когда-то обожал, а потом стал презирать за отсутствие Кириной раскованности, теперь снова тронула меня. Я притянул её к себе, и поцелуй был не таким, как с Кирой — не взрывным, не жадным. Он был глубоким, медленным, полным той самой памяти о том, как это бывало, когда мы друг друга ещё любили.

— Марк… — выдохнула она мне в губы, и в этом звуке было столько облегчения и доверия, что у меня на миг сжалось сердце. Я заставил себя не думать.

Интим был… правильным. Нежным. Привычным. Я делал всё, как она любила, помнил каждую мелочь. Она откликалась с такой благодарной, такой радостной страстью, что мне хотелось зажмуриться. Она обнимала меня, целовала в шею, шептала что-то сбивчивое. Она думала, что это — начало. Начало возвращения. Начало исправления. Она думала, что прорвалась через мою стену.

А я знал, что это — конец. Последний акт. Я смотрел на её лицо, искажённое наслаждением, на закрытые веки, на губы, растянутые в полуулыбке, и чувствовал себя палачом, который ласково гладит жертву по волосам перед казнью.

Когда всё закончилось, она прижалась ко мне, положила голову на грудь. Её дыхание было ровным, счастливым.
— Я так скучала по этому… по тебе такому, — прошептала она.
— Я знаю, — пробормотал я, глядя в потолок. Рука автоматически гладила её по спине. Предательская рука, которая уже через день будет обнимать другую.
— Давай завтра… давай куда-нибудь сходим? Правда? Как раньше.
— Да, — солгал я. — Обязательно.

Она заснула быстро, с лёгкой улыбкой на лице. Я лежал, чувствуя вес её тела, вдыхая знакомый запах её шампуня, и внутри меня бушевал ад. Не раскаяние. Нет. Это было бы слишком благородно. Это была тупая, животная ярость. На себя. На неё, за то, что так легко поверила. За эту свою покорную радость. За то, что сделала меня в своих глазах и в моих собственных — абсолютным, законченным негодяем.

Я осторожно высвободился из её объятий, встал и вышел в гостиную. Дошёл до бара, налил виски. Рука дрожала. Я выпил залпом. Жжение в горле было единственным, что казалось настоящим.

За окном горел город. Там, в одной из его точек, спала Кира. И ждала. Ждала новостей о том, что я "всё решил". А здесь, в этой идеально тихой квартире, спала женщина, которая только что подарила мне последнюю ночь своего доверия, думая, что дарит новое начало.

Я знал, что утром мне нужно будет говорить. Но сейчас, в этой тишине, меня накрывало отвращение такой силы, что хотелось кричать. Я не пожалел её. Я пожалел себя. Пожалел того парня, которым был когда-то, который любил эту девушку и верил, что навсегда. Этого парня я убил сегодня окончательно. И последним его поступком была подлая, циничная ложь в объятиях той, которую он когда-то клялся защищать.

Я допил вино и пошёл обратно в спальню. Лег рядом с ней, но не прикасался. Смотрел, как поднимается и опускается её грудь в ритме спокойного сна. И про себя, уже не в первый и не в последний раз, повторил оправдание, которое должно было помочь мне жить дальше:
Просто мы стали разными. Просто любовь прошла. Это жизнь. Так бывает.