После развода. У твоих ног

Все будет хорошо

Неделя после срыва прошла как в тумане. Лика звонила каждый день. Утром — проверить, встала ли я. Днём — спросить, поела ли. Вечером — просто поболтать, чтобы я не сидела одна в тишине. Она была моим якорем, моей связью с реальностью, когда хотелось провалиться в бездну и не вылезать.

Катя взяла на себя половину моей работы в бутике. Она встречала клиентов, договаривалась с поставщиками, даже начала составлять эскизы для новой коллекции. Я смотрела на неё и думала: откуда в этой двадцатитрёхлетней девочке столько силы и такта? Она ни разу не спросила про Марка, не лезла с советами, просто делала то, что нужно. И за это я была ей благодарна больше, чем за любые слова.

Но внутри меня что-то менялось. Я перестала просыпаться с мыслью о нём. Теперь первой мыслью было: "Что сегодня нужно сделать?" Заказы, встречи, поставки, налоги. Жизнь, которая не ждала, пока я приду в себя.

И ещё одна мысль, новая, неожиданная: "Как там малыш?".

Я начала читать. По ночам, когда не могла уснуть, зарывалась в интернет. Форумы для беременных, статьи о развитии плода по неделям, календари беременности. Я узнала, что на десятой неделе у него уже сформированы все органы, что он начинает двигаться, что он размером с клубничку. Эта клубничка жила во мне и требовала, чтобы я жила дальше.

Я сидела в кабинете, просматривая смету на новую коллекцию, когда в дверь постучали. Катя просунула голову:
— Ольга Викторовна, там к вам… Лика пришла.
— Пусть заходит.

Лика влетела ураганом, как всегда. Яркая, шумная, пахнущая духами и жизнью. В руках у неё был какой-то пакет.
— Собирайся, — скомандовала она, ставя пакет на стол.
— Куда? У меня работа.
— Работа подождёт. У нас встреча с очень важным человеком.
— С кем?
— С психологом.

Я замерла. Посмотрела на неё.
— Лика, я не…
— Ты не хочешь, я знаю. Ты сильная, ты справишься сама, у тебя всё под контролем. — Она села напротив и взяла меня за руку. — Оля, я вижу, как ты таешь на глазах. Ты худеешь, ты плохо спишь, ты работаешь на износ. Так нельзя. Ребёнку нужна здоровая мать. Не только физически, но и морально. Я нашла специалиста, лучшего в городе. Она принимает сегодня в пять. Я договорилась.

Я хотела возразить. Сказать, что это лишнее, что я справлюсь, что у меня нет времени на эту ерунду. Но в горле застрял ком. Потому что где-то в глубине я знала: она права. Я не справлялась. Я существовала. А это разные вещи.
— Я боюсь, — призналась я тихо. — Боюсь, что если начну говорить, то развалюсь на куски и не соберусь обратно.
— Не развалишься, — твердо сказала Лика. — Ты не из тех, кто разваливается. Ты просто выпустишь пар, и станет легче. А если развалишься — я соберу. Обещаю.

Я посмотрела на неё. На её решительное лицо, на её сжатые в кулак руки. И вдруг поняла, что устала быть сильной. Устала держать лицо. Устала делать вид, что всё в порядке.
— Хорошо, — выдохнула я. — Я пойду.

Лика просияла.
— Умница! Тогда поехали. Я отвезу.

Я сидела в мягком кресле и рассматривала кабинет. Спокойные бежевые тона, картины с морскими пейзажами, стопка книг на журнальном столике. Всё здесь дышало уютом и безопасностью. Напротив меня сидела женщина лет пятидесяти, с добрыми глазами и спокойным голосом. Елена Михайловна.

— Рассказывайте, Ольга, — сказала она просто. — С чего хотите.

И я рассказала. Всё. Сначала сбивчиво, запинаясь, потом быстрее, потом потоком. Про наше знакомство, про первые годы счастья, про то, как он отдалялся, как я пыталась достучаться, про корпоратив, про его уход, про беременность, про срыв в мастерской. Про боль, которая не отпускает. Про страх перед будущим. Про то, что я чувствую себя преданной, униженной, выброшенной.

Елена Михайловна слушала, не перебивая. Кивала, иногда задавала уточняющие вопросы. Когда я закончила, в горле пересохло, а глаза были мокрыми.
— Ольга, — сказала она мягко. — То, что вы сейчас сделали — это самый важный шаг. Вы признали, что вам больно. Это не слабость. Это честность перед собой.
— И что мне делать? — спросила я хрипло. — Как жить дальше?
— Вы уже живёте. Вы встаёте по утрам, вы работаете, вы заботитесь о себе и о ребёнке. Это уже огромный прогресс. Но внутри вас поселилась обида. Она как яд, который отравляет всё. Вы злитесь на него, на себя, на весь мир. И эту злость нужно выпустить. Не через разрушение, как в мастерской, а через осознание.
— Как?
— Давайте попробуем одно упражнение. — Она протянула мне блокнот и ручку. — Напишите ему письмо. Такое, какое никогда не отправите. Выплесните туда всё: гнев, боль, разочарование, всё, что кипит внутри. Не стесняйтесь в выражениях. Это только для вас.

Я взяла ручку. Посмотрела на чистый лист. И начала писать.

"Марк... Ты даже не представляешь, что ты со мной сделал. Ты убил во мне всё, во что я верила. Убил веру в любовь, в семью, в будущее. Ты растоптал пять лет нашей жизни ради трёх месяцев адреналина с молоденькой девкой, которая через полгода выбросит тебя, как использованный презерватив. И ты ещё смеешь выставлять своё счастье напоказ, зная, что я это увижу? Ты думал обо мне хоть секунду? О том, как мне больно? Нет. Тебе было плевать. Тебе всегда было плевать, пока я была рядом, удобная, предсказуемая, как старая мебель. А теперь я — мусор, который вынесли из твоей новой, чистой жизни. Знаешь что, Марк? Я тебя ненавижу. Ненавижу за каждую слезу, которую пролила из-за тебя. Ненавижу за то, что мой ребёнок никогда не узнает отца. Ненавижу за то, что ты украл у меня право на спокойную беременность, на радость, на счастье. Я надеюсь, что однажды ты проснёшься и поймёшь, что потерял. И что это понимание раздавит тебя так же, как ты раздавил меня. Но будет поздно. Потому что я не прощу. Никогда".

Я писала и плакала. Строчки расплывались, ручка дрожала в руках. Когда я закончила, в груди было странное облегчение. Как будто гнойник прорвало.
— Прочитайте вслух, — попросила Елена Михайловна.