После развода. Второй шанс?

Мой приговор...

В моей смерти прошу винить овсянку.

Если бы я в то утро проснулась на пять минут позже. Если бы Игорь не забыл дома телефон. Если бы я не полезла его мыть, эту дурацкую кастрюлю, из которой эта овсянка еле отскребалась.

Если бы, если бы, если бы.

Я стояла у плиты, скребла пригоревшее дно и материла про себя мужа, который вчера обещал вымыть посуду, но, как обычно, "устал и забыл". За окном октябрь поливал Москву нудным дождем, за спиной шуршала газета, и мир был в полном порядке.

— Опаздываю, — Игорь чмокнул меня в затылок, на ходу застегивая пиджак. — Сегодня важная встреча, не жди.

— Мы в ресторан сегодня. В восемь.

— Ах да... — он запнулся на секунду. — Слушай, может, перенесем?

— Нет.

— Тогда я постараюсь.

Он всегда "старался". Последние полгода — особенно старательно. Задерживался, уезжал в командировки, приносил цветы без повода и смотрел сквозь меня, когда я рассказывала про заказчиков.

Я списала на кризис среднего возраста. Сорок лет — страшная цифра для мужиков. Им кажется, что жизнь кончается, и они начинают доказывать обратное. Покупают мотоциклы, уходят в запой или заводят молодых любовниц.

Игорь купил абонемент в спортзал и сменил гардероб. Я была спокойна. Мой муж — не дурак. Умные мужики выбирают мотоциклы.

Дверь хлопнула. Я выключила воду, вытерла руки и только тогда заметила телефон на столе. Черная пластиковая прямоугольная тварь, которая через пять секунд разнесет мою жизнь в щепки.

Я взяла его, чтобы убрать в ящик, и в этот момент пришло сообщение.

Экран загорелся. Я увидела имя.

Анфиса.

Красивое. Редкое. И абсолютно мне незнакомое.

Дальше было то, что бывает в кино, но никогда — в реальности. Слова сами сложились в строчки, хотя я не нажимала "прочитать". Глаза — эти предательские органы — сделали всё за меня.

"Сладкий, я до сих пор чувствую твои руки. Вчера было волшебно. Когда ты приедешь? Я схожу с ума".

Я смотрела на экран и думала: это ошибка. Дурацкая шутка. Кто-то из друзей решил разыграть, прислал сообщение не туда. Сейчас Игорь вернется за телефоном, я покажу ему, он засмеется и скажет: "Ох уж эти Петька с Серегой, вечно дурака валяют".

Я так хотела в это верить, что почти поверила.

Почти.

Потому что вчера Игорь пришел в два ночи. Сказал — совещание затянулось. Я уже спала, но помню, как он прилег рядом, как пахло от него не офисом, а чем-то сладким, приторным. Чужими духами. Я тогда подумала — новая секретарша, наверное, душится как проститутка. Надо будет сказать, чтоб проветривал кабинет.

Надо было.

— Мам, а че на завтрак?

Я вздрогнула. Сын стоял в дверях кухни, лохматый, сонный, в растянутой пижаме.

— Овсянка, — мой голос прозвучал ровно. Слишком ровно.

Он скривился, но полез в холодильник за йогуртом. Я смотрела на его худую спину и думала: а что, если?..

Нет. Не может быть. Игорь любит нас. У нас семья. У нас ипотека, совместные планы на Новый год, свекровь, которая меня бесит, и кот, которого он принес котенком, когда мы только поженились.

Восемнадцать лет.

Восемнадцать лет нельзя просто так выкинуть в мусорку.

Я снова посмотрела на экран. Сообщение висело там, неоновое, наглое, нестираемое.

— Я в душ, — сын умял йогурт и исчез.

Я осталась одна. С телефоном в руке. С остывшей овсянкой в кастрюле. С мыслью, от которой внутри всё сжималось в тугой, ледяной ком.

Анфиса.

Интересно, сколько ей лет? Двадцать пять? Двадцать три? Наверное, длинные ноги, губы бантиком и никаких морщин. Такие, как она, не варят овсянку по утрам. Такие, как она, не гладят рубашки и не записывают мужа к стоматологу.

Такие, как она, говорят "сладкий" и "я схожу с ума".

А такие, как я, чистят пригоревшие кастрюли и верят, что мужья задерживаются на совещаниях.

Я нажала кнопку блокировки. Положила телефон на место. Села за стол и уставилась в окно.

Дождь всё лил. Светофор на перекрестке мигал зеленым. Тетка с собачкой тащилась по лужам. Жизнь продолжалась.

В моей голове что-то щелкнуло и отключилось. Наверное, та часть, которая отвечает за боль. Пока она не работала, я могла думать почти спокойно.

Что делать?

Устроить скандал? Сжечь его рубашки? Позвонить этой Анфисе и сказать, чтоб убиралась?

Или сделать вид, что ничего не было? Подождать, пока само рассосется? Мужики же как дети — поиграют и бросят.

Я представила, как буду ждать. День, неделю, месяц. Ждать, пока муж наиграется в чужую постель, а потом вернется ко мне — уставший, виноватый, с цветами и обещаниями, что «это было ошибкой».

— Ну уж нет, — сказала я вслух.

Голос прозвучал жестко. Чужо. Так, наверное, говорят женщины, которые приняли решение.

Я встала, убрала телефон Игоря в ящик стола и пошла в душ.

Потому что если я сейчас разревусь, если позволю себе хоть на секунду поверить в то, что только что случилось, — я развалюсь на куски. А разваливаться нельзя. У меня сын. У меня работа. У меня, в конце концов, гордость.

Посмотрим, Анфиса.

Посмотрим, кто из нас останется в дураках.