После развода. Я (не) хочу быть твоей женой

1.

– Ура, ура, ура, – шептала я себе под нос, сжимая в ладошках бумажку с результатом анализа. Цифры плясали перед глазами: 3000 мЕд/мл. Три тысячи единиц ХГЧ! Врач-гинеколог, женщина с мягкими руками и мудрыми глазами, улыбнулась мне тогда так, словно дарила ключ от рая.

– Это прекрасный, сильный результат, Валерия. Поздравляю. Вы беременны.

Я – беременна.

Эти два слова громом отозвались в тишине кабинета и заструились по венам жидким, ослепительным счастьем.

Казалось, я не шла по шумному проспекту, а парила в сантиметре от асфальта. Каблуки не стучали, а лишь легко касались земли, будто у меня и впрямь выросли крылья – огромные, невидимые, сотканные из чистого восторга.

Воздух стал другим: вкусным, игривым, звонким.

Даже в хмурый ноябрьский день мир заиграл яркими красками. То, что раньше казалось лишь грязью на обочине, теперь переливалось росинками на увядшей траве.

– Проходите, пожалуйста, – мужчина в дорогом пальто галантно распахнул передо мной тяжелую дверь бизнес-центра. Я кивнула, не в силах стереть с лица дурацкую, до ушей, улыбку. Он проводил меня заинтересованным взглядом, но мне было все равно. Пусть смотрят. Пусть весь мир знает, что я, Валерия, счастлива до головокружения. Потому что скоро стану мамой.

А как обрадуется Тимур!

Эта мысль била в виски сладким нетерпением. Мы мечтали об этом целый год. Каждый месяц надежда сменялась тихим разочарованием, а его сильные руки обнимали меня крепче, шепча: «Ничего, солнышко. Всё будет. Мы будем ждать столько, сколько нужно».

Он так хотел стать отцом. Говорил, что наш ребенок должен родиться в самой полной, самой безусловной любви. И вот она – награда за наше терпение.

Я влетела в здание, обогнув медлительных посетителей, и рванула к лифтам. Сердце колотилось, как птица в клетке ребер. Даже стальные двери лифта, обычно такие неторопливые, сегодня со скользящим шепотом раздвинулись передо мной, будто спешили вместе со мной. В кабине стояли люди – женщина с авоськой, строгий мужчина в очках, курьер с коробкой. Все они смотрели на мою неподдельную, сияющую улыбку. Эх, если бы они знали! Они бы улыбнулись в ответ. Или позавидовали. Неважно. Я парила.

На секунду в голове всплыли слова Зои, моей вечно осторожной подруги:

«Лер, нельзя быть такой откровенно счастливой. Вселенная зазевается, а потом – бац! – и равновесие восстановится. Плакать будешь».

Глупая, суеверная Зоя. Я не верила в приметы. Я верила в Тимура. В его взгляд, который грел меня лучше любого солнца. В его обещания, которые были крепче гранита. Он меня обожал, боготворил. А теперь, когда я носила под сердцем частичку нас обоих… Он просто сойдет с ума от счастья. Я знала.

Шикарная приемная на двадцатом этаже встретила меня тишиной и запахом дорогого кофе. Мое отражение в полированных черных поверхностях мелькнуло – растрепанное, розовощекое, с горящими глазами.

Дверь в кабинет Тимура была… приоткрыта.

Всего на пару сантиметров. Странно. Он никогда не работал с открытой дверью, называя это непрофессионализмом.

Помощницы, обаятельной Ниночки, не было на месте. Компьютер выключен, на стуле аккуратно висит пиджак. Слева – глухая дверь кабинета заместителя, моего деверя Арсения. Арсений, брат-близнец Тимура, вечный бабник и душа компании. Он, кажется, улетал в Милан на неделю. Зря, не узнает первым о счастье, что станет дядей.

Я сделала шаг к кабинету мужа, но взгляд зацепился за предмет на идеально пустом столе Нины.

Черная матовая коробочка, небольшая, из-под ювелирных изделий. Изящная алая лента, которая должна была стягивать ее, была небрежно развязана и свисала, как капля крови на снегу. Рядом валялся клочок белой шуршащей бумаги, а на нем – маленькая открытка с логотипом. Рука сама потянулась, взяла ее.

«Спасибо за выбор нашего бутика «Lingerie de Rêve». Носите с удовольствием и будьте неотразимы».

Бутик нижнего белья.

Очень дорогого, очень откровенного. Я знала. Мы с Тимуром как-то проходили мимо его витрин, и он, обняв меня за талию, сказал, смеясь: «На тебе даже мешок из-под картошки будет смотреться как творение кутюрье».

Ледяная игла медленно, не спеша, вошла мне прямо под лопатку. Предчувствие. Оно шевельнулось где-то в глубине, черное и липкое.

«Замолчи», – мысленно прошипела я ему. «Не сейчас. Не сегодня».

Но ноги сами понесли меня к приоткрытой двери.

Я не шла – меня вело. Сквозь узкую щель доносился приглушенный звук – негромкий стук, ритмичный, навязчивый. Стук дерева о стену? Нет. И не голоса… Стоны. Короткий, сдавленный женский стон, и низкий, хриплый мужской выдох.

Мир сузился до этой щели. Я толкнула дверь. Она бесшумно подалась.

И время остановилось.

У массивного орехового стола, спиной к дверям и ко мне, стоял мой муж.

Его пиджак был наброшен на кресло, голубую сорочку он стянул с плеч, и она болталась на нем, застряв у локтей. Его спину, такую знакомую, такую любимую, покрывала легкая испарина. И чуть ниже…

Ниже были спущены дорогие, идеально сидящие на нем брюки. А перед ним, опершись ладонями о полированную столешницу, выгнув спину и запрокинув голову, закатив глаза от наслаждения, стояла Ниночка. Его помощница.

На ней была только белая блузка, расстегнутая почти до пояса, и черные кружевные чулки. Те самые, из «Lingerie de Rêve». Алая лента от той коробочки была небрежно обвита вокруг ее щиколотки.

Тимур… мой Тимур… делал ей больно. Или доставлял удовольствие. Это не имело значения.

Имело значение только это: мир, который секунду назад был полон света и музыки, взорвался в абсолютную, оглушающую тишину и боль. Крылья за спиной сломались в одно мгновение, и я рухнула с седьмого неба прямо в ледяную бездну.

Из горла вырвался не крик, а короткий, животный выдох, полный такого ужаса и боли, что даже они обернулись.

– В-Валерия?! – Его голос. Любимый. Проклятый. Он обернулся, и в его широко распахнутых глазах я увидела не раскаяние, и даже не панику. Гнев мужчины, которому помешали. – Закрой дверь, мы почти закончили.