Последнее дрожание небес

Глава 1. День первый: «Дверь, впадающая на своё место»

Почему я ещё не всадил себе пулю в шею? Всё не так просто.

Меня зовут Эдриан Вейленблум. Битый час я пялюсь на этот Смит-Вессон в руке. Каждый раз, поднося револьвер к телу, чувствую металлический холод дула… И каждый раз что-то останавливает меня. Хочешь — смешно, хочешь — глупо: хоть одна причина говорит «стоп». Но надо… Надо, сукин сын, жми! Выжми пулю из барабана!

Раннее морозное утро. Начало февраля. Голубая вода Вейдерина застыла под коркой льда. Ветер выл свою траурную песню. Где-то рядом жужжало, как дизельный генератор — быстро, настырно, словно юркий прохвост.

Я долго маялся, не мог встать. Наконец поднялся с трудом. Заправил кровать на автомате. Всё расползалось перед глазами: сонные, слипшиеся веки не давали сосредоточиться.

Из-под подушки вывалилась её фотография: она в небесно-голубом платье, волосы цвета табака ложились на плечи, глаза — большие, как алмазы. Долго смотрел. Потом сложил. Буква "э" была на обороте. Кривая, нервная. Выведена дрожащей рукой. Убрал в нагрудный карман. Накинул одежду, вышел на улицу. Сигарета за ухом. Спустился к берегу Вейдерина — туда, где любил проводить время.

Всё, что наполняло меня, — отвращение. Глубокое, к себе — прошлому, настоящему, будущему. Живот сводило от каждого лица, от каждого места. Даже ветер в гавани плакал — и то, пожалуй, не по мне. Могу ли я ещё называться Эдрианом? Или я лишь тень того, кем был? Мороз обжигал щёки, покрывая их тонкой коркой. Передо мной одна дорога — вниз. Все указатели ведут туда. Магнитная стрелка компаса запала. И я падаю. Падаю. Куда дальше?

Холод режет лёгкие, глаза слезятся. Вскочил, потушил сигарету, побежал обратно в дом. Родители ещё спали. В своей комнате достал виски. Сел на пол. Хлестал — жгучая жидкость рвала горло, приливала кровь к лицу, обжигала щёки.

Где мой Смит-Вессон? Достал резную дубовую шкатулку. Внутри — патроны. И он. Зарядил револьвер. Взвёл курок.

Конец этому. Хватит с меня. Поднёс к виску. Нет. Не то. К шее. Кожа потела, дуло прилипало. Мерзко.

— Чёрт, хлюпик, — прорычал себе.

Револьвер плотно прижался к виску. Закрыл глаза. Слёзы. Руку упала рядом. Лёг.

Единственная опора оставалась — пол. Я лежал, как оставленная псина. Холодные объятия стали привычными. Шквал слёз больше не удивлял. Хотел одного — забыть, кто я. Получалось чудовищно скверно.

Каждый раз в голове всплывало: «Эдриан Вейленблум. Чёртов Эдриан. Боже правый». Память — злорадный друг. Никогда ничего полезного не помнит, но с наглой мордой дразнит и ликует при каждом напоминании о неудаче.

Переворачивался на бок, вжимался руками в тело. Пальцы впивались в трицепс — глубже, сильнее. Почти нежно, как слепой котёнок, ищущий тепло. Приливы. Отливы. Сначала — канонада мыслей, потом — глухое онемение. Всё. Моё узилище, что я шутя называл колодцем. Сознание падает вниз, как брошенный камень.

Лицом в пол уснул.

__________________________

"Да, май в Лавенстеле - чудная пора" сказал я в слух, стоя в тамбуре вагона.

Вдруг передо мной раскрылись двери вагона поезда. Яркий оранжевый свет вспыхнул в глазах. Тёплый, как давно забытое тепло. По телу взвилась гроза. Полые кости дрожали от чего-то необъяснимого.

Я, едва волоча подкосившиеся от счастья ноги, вышел из вагона, чуть не оступившись с платформы. Створы век закрылись. А на лице растеклась улыбка, как кусок сливочного масла. Лёгкий, вкрадчивый воздух слегка обдавал лицо жаром, сухим и терпким.

В глаза сразу бросился наш привокзальный сквер: сирень пышно цвела, кусты роз тянулись к солнцу, а цитадели клёна и дуба возвышались, будто древние сторожа города. Я плавно перетекал с ноги на ногу, направляясь к выходу с платформы. В воздухе витал запах креозота и раскалённого металла, медленно дотлевавший к моменту, когда я вошёл в сквер. Сзади, с громкоговорителя, разлилась музыка, а женский голос объявил о неком отправлении.

Едва уловимый запах сдобной выпечки проник в ноздри — ванилин, сладкий и тёплый, смешанный с ароматом свежего хлеба. Продавали её в маленькой лавке за углом, и я, не сдержавшись, подскочил к прилавку.

— Добрый-добрый, будьте любезны сдобу с ванилью и сахаром, — очень мягко, хоть и чеканно, как солдат, попросил я. Мне казалось, что я звучу так намного серьёзнее и убедительнее.

— Добрейший! С Вас одна грейсмарка, — ответила мне женщина-продавщица.

Солнце жгло лицо, и я ускорил шаг, ощущая лёгкий жар на коже. Город жил: счастье витало в цветении шиповника, сирени, черёмухи, а клумбы с мускари, будто маленькие гроздья ежевики, и мягкие лиловые астры рябили взглядом. Вокруг шумели люди: дети щебетали в догонялки, плутая между ног прохожих, а на ограждении неподвижно стояли молодые люди, ожидая следующий поезд, который должен был прийти через тридцать две минуты.

Их трепетное ожидание — тихое и упорное, полное надежды и нетерпения — вдруг показалось мне болезненно отчётливым. Так хотелось знать, что где-то кто-то ждёт меня с той же нежностью, что и я желал видеть у других. Сызмальства я мечтал о месте, которое невозможно без моего присутствия.

Запах креозота уводил мысли далеко, в какие-то светлые, тёплые и почти забытые дали, где приключения в хорошей компании казались реальностью. Щелчки моих полуботинок по асфальту — не в такт моим грёзам — снова возвращали меня к телу, к настоящему. Камни и прилипшая к подошве грязь скрипели под ногами, а с лип слетали чирикающие гроздья птиц, нелепые и умилительные.