Последнее лето на Кристал-Бей

2 Глава. Кто я?

Дни шли, но время, как назло, застыло. Словно вообще не двигаясь.

Всё вокруг продолжало дышать летом — жара только усилилась, океан днём был почти кипящим, ветер пах скошенной травой, кремом от загара и жареными креветками с уличных лотков у пляжа.

Город жил своей обычной июльской жизнью: серферы стягивались к рассвету, туристы лениво толпились у закусочных, подростки устраивали бессмысленные тусовки в домах родителей и снимали всё это в сторис. Казалось, что Кристал-Бей остался прежним, шумным, солнечным, праздным.

А Лекси — нет.

Она просыпалась рано. Слишком рано. От духоты, от спутанных снов, от дрожащего раздражения внутри, которое, как маленький источник под кожей, пульсировало в ней последние два дня. Её утро начиналось с пробежки — босиком по пляжу или в кроссовках по тротуарам, мимо ещё закрытых ресторанчиков, мимо дремлющих клумб, мимо того самого кафе, в которое она не заходила.

Она старалась идти дальше, не поворачивать головы, не видеть отца через стекло, не ловить его взгляд, если он вдруг снова решит выйти за стойку сам, как делал в последние годы.

Не хотела видеть, не хотела знать.

Она убегала. От него. От себя. От всех.

И бежала до тех пор, пока ноги не наливались свинцом, пока горло не сжималось от пыли и соли, пока сердце не начинало неумолимо стучать в ушах. Но даже тогда голова продолжала гудеть, как старый телевизор на мёртвом канале. Бег не помогал.

Она приходила домой, когда солнце уже поднималось высоко, и тень от крыши смещалась на боковую стену. Душ, короткий перекус — без звуков, без слов. А потом исчезала. На целый день. Вновь.

Она жила в промежутках между домом и реальностью. В улицах. В компаниях. В шортах и топах, в месседжах от подруг, в глупых шуточках, в кофе на вынос. Но всё это было как чужое. Её тело двигалось по привычке, но сама Лекси была где-то далеко.

Она не была зла. Не по-настоящему.

Но она была... предана.

Не тем, что отец решил снова полюбить. Она, наверное, даже хотела этого для него. Он много лет жил с тем же лицом, что было у него на кухне в тот вечер — усталым, пустым, вежливо улыбающимся. Его рабочие часы были не просто рабочими — они были его бегством от одиночества, и она это понимала. Понимала, что ему одиноко. Что жить после мамы — это как жить в доме без крыши: солнце палит, дождь заливает, но ты говоришь себе: «Я справлюсь. Главное — стены остались.»

Но всё же. Он врал ей. Месяцами.

Смотрел в глаза. Шутил. Говорил, что "в командировке".

А сам... строил что-то новое. Без неё.

И именно это обжигало сильнее всего. Не то, что любовь пришла снова, а то, что её исключили из этого. Не спросили. Не предупредили. Просто поставили перед фактом, за несколько дней до чьего-то переезда, до переселения в их — в её — дом.

Всё, что она знала, всё, что было стабильным — треснуло, как стекло под жарой.

Ей не хотелось разбирать эмоции, не хотелось плакать, говорить, выяснять.

Она хотела — хотя бы временно — не быть дочерью. А быть просто собой. Тем более сейчас.

Поэтому всё своё время она проводила с Ноа.

С ним было легче. Он никогда не требовал объяснений. Он видел её насквозь, понимал даже тогда, когда она ничего не говорила. Они сидели у воды, болтали ногами с пристани, смотрели, как подростки прыгают с пирса, спорили, кто из них первым съест три пончика с клубникой. Иногда она просто лежала рядом, закинув руки за голову, а он чертил пальцем какие-то линии по песку.

И этого было достаточно. Он ничего не спрашивал. Просто был.

И, может, именно поэтому она не сломалась. Пока.

Последние два дня она возвращалась домой позже. Очень тихо. Иногда казалось, что в доме даже свет не горит — как будто отец тоже начал прятаться. Она не знала, разговаривал ли он с кем-то, ждал ли её, смотрел ли на часы. Она не хотела знать. Она поднималась в свою комнату, закрывала дверь и садилась на подоконник, поджав ноги, смотрела на тёмную линию горизонта и слушала город ночью: лай собак, шум океана, редкие машины.

И сердце стучало чуть тише.

В её комнате всё было по-прежнему. Всё дышало мамой: книжная полка, покрывало, старые фото.

Но внутри неё самой — всё менялось. Вопросы вставали друг за другом: «Как она будет выглядеть?», «Будет ли эта дочь пытаться с ней подружиться?», «Станет ли их дом теперь и её домом? Или Лекси будет просто сторонним наблюдателем? Или — чужой?»

А главное — «Что, если она окажется лучше меня?»

Эта мысль, неожиданная, как ледяной душ, пронзала Лекси в самое слабое место. Ей не хотелось быть злой. Не хотелось быть ревнивой, обиженной. Но она боялась. Не за отца. За себя. За своё место в этом доме, в этой семье, в этом городе, в этой жизни.

Её не спрашивали, хочет ли она делить лето. Делить комнату. Делить его.

Просто решили: «Ты справишься.»

Как будто быть сильной — это долг.

Как будто она — не девочка, которой тоже иногда нужно, чтобы кто-то остался ради неё одной.