Последнее признание

Глава 4

Дождь начался еще по дороге к дому Уиллеров. Крупные капли хлестали по лобовому стеклу, превращая дорогу в размытое полотно серых и черных пятен. Шериф Вайс прибавил дворники. Монотонный скрип вытирал влагу и напоминал: ему не нравились эти дела — нестандартные, обсуждаемые прессой, с высокими ставками и чьей-то личной драмой, которую обязательно вытащит на свет какой-нибудь репортер со слишком острым ртом. Он не любил, когда пресса лезла в его дела, особенно когда дело еще даже не начало раскручиваться.

Вайс приглушил радио, которое последние сутки твердило о загадочной смерти великого доктора Уиллера — титулы, списки, парад историй спасенных пациентов. Но для Вайса все уже давно было разбито на категории: факты, пробелы, ложь, а между ними — человеческое нутро, из которого еще предстоит вытянуть главное.

Особняк Уиллеров стоял на окраине города, в тихом районе, где дома были большими, а заборы — высокими. Белоснежный фасад в колониальном стиле, сверкающие окна, идеально подстриженная зелень. Возле ворот дожидался черный зонт с выгравированной монограммой — оставленный, кажется, давно. Все выглядело будто вырезанным из домашнего американского журнала восьмидесятых, только вот на обложке вместо улыбок — тень недосказанности.

Вайс позвонил в дверь. За массивным полотном послышались шаги — неустойчивые и осторожные, будто ходила не хозяйка, а чужак.

Дверь отворилась.

На пороге стояла Натали Мэнсон Уиллер. Высокая, стройная, с идеально уложенными каштановыми волосами и холодным взглядом. Она была одета в простой, но дорогой серый свитер и черные брюки. Ни следа косметики. Ни следа слез. Ее лицо было словно каменное.

— Шериф Вайс, — сказал он, доставая удостоверение.

— Знаю, — миссис Уиллер смотрела долго, будто оценивая. — Я думала, вы придете раньше.

— Не люблю создавать впечатление поспешности, — он сделал паузу и попытался улыбнуться. — Мне нужно задать вам несколько вопросов.

— Проходите.

Она повернулась, не потрудившись пропустить шерифа, и ушла внутрь. Вайс следом переступил порог. Дверь за ним закрылась негромко, но резко.

Дом внутри был таким же безупречным, как и снаружи. Высокий потолок, теплый паркет отбивает отблеск камина. Запах — смесь лаванды и старой полировки, но за покоем чувствовалось... Нечто другое, ледяное.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — женщина провела его в гостиную и села напротив, как на приеме у нотариуса.

Вайс сел, оглядывая комнату. Оформление — как на журнальной развороте: ничего лишнего, все строго по линиям, везде намек на традиции, но ни одной живой детали. На полке над камином — фотографии. На всех — доктор Уиллер. Одна из них — с Натали Уиллер, улыбка которой обязательна и скупа, словно «улыбнитесь для журналиста, миссис Уиллер». Ни в одной из них никто не выглядит по-домашнему, нет спонтанности, нет крошек на кофейном столике, нет толики хулиганства. Все снимки были идеальными, постановочными. Ни одной искренней улыбки.

В этот момент Вайсу стало жутко: его будто пригласили в музей восковых фигур. Нет, пожалуй, в музей затерянных душ.

— Вы не возражаете, если я включу диктофон? — спросил Шериф.

— Ваша обязанность, — она кивнула. Ни нотки возмущения или беспокойства в голосе.

Он включил запись.

— Ваш муж погиб, — Вайс решил стукнуть сразу в лоб — всегда интересно смотреть, как трещит маска.

Миссис Уиллер только вздохнула. Ни кашля, ни срыва. Только усталость:

— Я знаю.

— Судя по вашим словам у патрульного прошлой ночью, вы были... Удивлены, но не потрясены. Да и сейчас не выглядите расстроенной.

Она едва заметно вскинула подбородок.

— А как, по-вашему, стоит выглядеть человеку, у которого умер муж, мистер Вайс? Вы учили этому кого-нибудь в департаменте?

— Ваш муж умер вчера. Большинство людей в такой ситуации плачут. Кричат. Ругаются. Выглядит так, будто вам все равно.

Она не моргнула.

— Я не из тех, кто выставляет эмоции напоказ.

— Это не эмоции, миссис Уиллер. Это естественная реакция.

— У всех реакция разная.

— Вам действительно все равно? — он друг перешел на фамильярную интонацию, почти грубую.

На лице Уиллер мелькнула едва заметная усмешка.

— Я не из тех, кто выплескивает эмоции перед незнакомцами.

— Уверены, что честны сами с собой наедине?

Женщина пожала плечами, как будто этот вопрос казался ей бесполезным.

— Честность — избыточно романтизированное понятие. Особенно в браке.

Шериф не сразу нашелся с ответом. Он заметил: эта женщина привыкла отвечать вопросом на вопрос.

— У вас был... Нетипичный брак? — он решил не нападать напрямую.

— Мы были как все, кто женат больше десяти лет: осторожные, договорившиеся с собой и друг с другом, — она сцедила эти слова почти с презрением.

— Вас устраивала эта договоренность?