Последнее "танго"

Последнее "танго"

Грузно изгибающаяся фигура Деда Мороза плавными движениями продвигалась к микрофонным стойкам. Звучала простая мелодия, хотя и с несколькими визгливыми оттенками современного «храпа», очень живо напоминающая любимую народную песню аборигенов «Мы жертвою пали в грядущих боях!»

Тяжело отдуваясь, он даже попытался глобально мыслить, рискуя подражать в этом Стальному Предтече, который, по воспоминаниям соплеменников, любил поплясать, испив немного живительного нектару, свою искромётную «Скрежеталовку» под гулкий и одобрительно-пресмыкающийся шёпот Прочей Шушеры.

Но мыслей не было вовсе… только обрывки каких-то идиотских всплесков разума из глубокого детства, типа «Я страшно обожал овал, а он мне шиш нарисовал!» Мыслей не было вовсе ещё и потому, что за спиной маячила лживо облизывающаяся фигура Дуралея, плотоядно потирающего глазным зубом свою мозоль, выскочившую на языке уже давно и надолго, ещё в бытность его Талантливым Инструктором, в предвкушении скоротечного и торжественного вступления в ипостась Великого Конквизитора в присутствии униженного и разбитого напрочь чрезмерным употреблением живительного нектара Деда Мороза. Но сейчас Дед Мороз плясал не униженный и разбитый, а раскрасневшийся от нектара и оскаленный от врождённого отсутствия ритма, и чуял своего главного недруга собственным мозгом, причём — спинным!

Наспех сколоченные доски, как для эшафота, прогибались под тяжёлой размеренной поступью свежеприсланных его меританским другом Шноблем кожаных ботинок, топтавших одноразовое ковровое покрытие «а ля Greenpeace». Электоральная паства, терзаемая непредвиденной растерянностью, и мучимая сейчас только одним желанием: принять внутрь двойную, даже тройную убийственную дозу живительного и лечебного нектара, дабы окончательно отрезветь от происходящего сценического шабаша, — вразнобой прихлопывала этой дикой пляске, изображающей шамана, в предсмертной тоске воплощающего въявь текст народной песни о текущих и предстоящих многомиллионных потерях в рядах бессловесных и безмозглых аборигенов в решающих боях во имя достижения полного и безоговорочного согласия и решительной победы Великого и Могучего Эбанизма в одной, отдельно взятой стране — Аборигении!

— Лысый! Это всё — Лысый!.. — промелькнула первая связная мысль в мозгу Деда Мороза. И он почему-то громко изрыгнул несколько кряжистых слов на древнем аборигенском диалекте, безусловно знакомом не только любому Конквизитору или Конквизиторской элите, воспитывавшейся сызмальства в тяжёлых элитных условиях спартанской обстановки, и обучаемой не только противному меританскому языку, но и особому, древнему диалекту Избранных Администраторов для лучшего восприятия и безусловного исполнения глупым аборигенским населением Нетленных Тезисов Нравственности и Послушания.

Второй неожиданно пришедшей мыслью стало серьёзное неудовольствие ставшей вдруг тесной обувью. Он просто не мог до сих пор смириться с тем, что его сердце есть всего-навсего обыкновеннейший моторчик, как из-под мопеда, вынужденный перекачивать мегалитры живительного нектара вперемешку с кровью, порядком износившийся от привычных Конквизиторских возлияний, и не успевающий уже заглянуть в самые отдалённые уголки дедморозовского организма, чтобы хотя бы перемешать и разогнать чёрную, застоявшуюся тягучую жидкость с ощутимой нектариновой отдушкой, отчего ступни ног распухали в самый неудобоваримый момент переполненной стрессовыми переживаниями жизни Деда Мороза.

Неожиданно появился образ эпохального полотна, написанного специально к его юбилею, с очень длинным и спорным в разных толкованиях названием: «Великий Конквизитор, спринцующий насмерть всех недругов нашей Отчизны скопом, на фоне руин Серой Крепости».

Картина была написана сочно, уверенными и смелыми мазками, отличающимися от упадочнической меританской техники жизнеутверждающим воплощением незыблемости Нетленных Тезисов, как базиса Великого и Могучего Эбанизма. Впрочем, это была не совсем картина. А диптих, изображающий на одной своей части Деда Мороза в сером цивильном хитоне, стоящего рядом с узкой трибуной и крепко держащего двумя пальцами маленькую красную книжицу за уголок прямо перед физиономией вжавшего голову в собственные плечи Меченного. Судя по оскаленно-перекошенной пасти Деда Мороза, только что между ними произошёл яркий, но незабываемый консенсус со всеми вытекающими. Вторая часть диптиха очень тонко воспроизводила памятный день непосредственно смертельного спринцевания: само действо, как и фигуры Деда Мороза со своими злонамеренными недругами были скрыты от взора ценителей истинной живописи густым туманом с перемежающимися клубами серого дыма, но по мастерски расставленным деталям, как-то: 1) оторванный палец с длинным холёным ногтем и вдавленным следом от массивного дорогого перстня, 2) нарисованный на обратной стороне знака дорожного движения символ Освобождённого Солнца, испоганенный испражнениями одного из особо ретивых Конквестадоров-прислужников, 3) брошенный кем-то средней тяжести бронежилет (абсолютно не пользованный!), 4) полуобгоревший учебник по дьяволектическому харизматизму для средних и средних специальных учебных заведений, — можно было представить себе общую картину, скрытую даже от самого продвинутого и придирчивого наблюдателя.

Между прочим, автор представил на юбилей триптих, но, осматривая третье панно, Дед Мороз поморщился и сурово нахмурился. Сейчас, вытанцовывая из своих последних сил, он уже жестоко жалел о своём грубом — «Смыть!» В сущности, ничего преступно-страшного там не было: сцена встречи Великого Конквизитора в родном хуторе, во время которой местные аборигены подносили ему вместо принятых этикетом борща с солью — хрен на блюде, согласно местным аборигенским традициям, выращенный сельской девственницей. Хрен он ужасно не любил. От хрена у него болело сердце и, вообще, появлялась аллергия по всему телу…

«Сейчас бы нектару… рюмашечек семь, для ровного счёта!.. Бес бы их побрал, всех этих докторов горбоносых, да и всю эту паству — тоже!» Он с ненавистью и разочарованным удивлением различал силуэты и льстиво улыбающиеся физиономии своих помощников, бесстрастно стоявших тут же, рядом, но за кулисами с кучей разных чемоданчиков в руках. И мучительно захотелось ему вернуться лет на тридцать назад — как здорово всё начиналось!