Последнее желание

Глава 8

Касим, предводитель шайки разбойников

Караван-сарай на краю Йезда был таким же, как и всегда: кривые стены, вечно пахнущие верблюдами, кислым молоком и чужими страхами… А также не покидающее ощущение… если чихнёшь слишком громко – крыша решит, что это знак, и рухнет.

Шайка была в сборе. Мы сидели в дальнем углу, в закутке, отделённом небольшим выступом стены, где свет факела дрожал, словно вот-вот потухнет, и это навевало мрачное состояние. Хасан по прозвищу Три Пальца считал добычу, шевеля культёй так ловко, будто пальцев у него было не три, а все пять. Джавад ел жадно, шумно, не отрываясь от миски. Видимо, боялся, что еда убежит. Барак же точил нож, хотя резать им сегодня уже было некого. А я… я пил и не чувствовал вкуса.

– Ну что, Касим, – хмыкнул Хасан, – дело-то вышло удачное, а? Сад у эмира богатый: травы, цветы, редкости. Сайдали (*аптекари) и купцы заплатят хорошо.

– Удачное, – буркнул я. – Слишком удачное, на мой взгляд…

Парни переглянулись.

Я запомнил всё слишком хорошо. Мы вошли тихо… как обычно. А что трудного… если не думать об охранниках… то… стены старые, тени густые. Легкотня. В утреннее время сад словно спал. Мы же знали, что брать: коренья, листья, цветы – всё, что стоит много золотых, если знать, кому потом продавать.

Я уже почти поверил, что Аллах сегодня смотрит в другую сторону… а потом кто-то крикнул: «Стража!» – и… мир перевернулся.

Я уже ощущал на своём горле… верёвку… холод на шее от рывка. Даже успел подумать: глупо… так глупо закончить – из-за цветов.

Мы бросились к стене, словно крысы, которых выкурили дымом: Барак споткнулся, Джавад выругался, Хасан заорал так, что его наверняка услышали даже в Баме.

И тут… Я не знаю, как это назвать… Ветер, ураган? Но не тот, что гуляет по пустыне. Он был тяжёлым… горячим… Как дыхание зверя.

Меня подняло с земли. Не подбросило, подняло. Как мешок, как мусор.

Я не кричал, даже не мог. Мы перелетели стену – все четверо – и рухнули, с другой стороны, живые.

Тишина. Ни погони, ни стрел. Только страх.

– Это был… джинн, – шептал тогда Джавад, когда мы бежали не оглядываясь. – Клянусь костями отца.

Я ему не ответил, потому что внутри меня уже тогда началось это… зудение. Не страх, нет – предчувствие.

– Нам помогли, – сказал я, сделав глоток и стукнув кружкой о стол. – И это хуже, чем если бы нас поймали.

– С чего ты взял? – насторожился Барак.

Я посмотрел на них – грязных, живых и… довольных.

– Потому что такие вещи не делают просто так, – медленно ответил я. – Потому что, если тебя вытаскивают из петли… значит, ты кому-то понадобился.

В караван-сарае кто-то рассмеялся. Верблюд заревел. Факел треснул. А у меня всё зудело под кожей. Будто кто-то невидимый положил ладонь мне на плечо… и ещё не решил: сжать пальцы или отпустить.

– Отдыхаем, – сказал я наконец. – Но завтра… узнаём, кто появился в городе.

Потому что если это был сахир, то… Йезд скоро станет для нас либо золотой жилой, либо братской могилой. И я почему-то знал: игра началась по-настоящему.

Мы уже почти расслабились: Хасан зевал, Барак убрал нож, Джавад спорил сам с собой, стоит ли идти на крышу сейчас или подождать, пока караван-сарай окончательно утихнет. Я как раз поднялся, собираясь первым лезть по знакомой трещине в стене, когда воздух изменился.

Сначала – тепло, потом – жар. Не обычный, не полуденный, не тот, что тянется от раскалённого камня.

Этот был… живым. Густым. Как если бы через наш закуток прошёл самум, но без песка и ветра – только дыхание пустыни, сдавившее грудь.

– Вы это чувствуете?.. – спросил Хасан.

Мы переглянулись. Факел на стене затрещал и вдруг погас, словно его задуло невидимой ладонью. Тени поплыли. Запахи кислого вина, пота, верблюдов исчезли, вытесненные сухим горячим воздухом. А потом в проёме просто появился он. Без шагов. Без звука. А факел снова загорелся. Но в этот раз светил ровно и аккуратно.

Мужчина стоял в двух шагах от нас, словно всегда тут находился. На нём был неокрашенный потрёпанный плащ – такой носят все в этом районе: и носильщики, и беглые солдаты, и те, кто не хочет, чтобы их запомнили. Плащ был покрыт пятнами – старыми, тёмными, подозрительными. То ли грязь, то ли кровь, то ли и то и другое.

Чалма такая же. Кусок ткани спущен так низко, что полностью закрывает лицо. Ни глаз, ни рта. Только складки, тени и ощущение, будто под ними кто-то смотрит.

Обычный наряд. Слишком обычный и потому неправильный.

Мы среагировали одновременно. Без команды, без оглядки друг на друга. Четыре ножа вышли из-под одежды, как по щелчку. Острия уставились в грудь незнакомца.

– Стоять, – сказал я хрипло. – Ни шагу.

Он не вздрогнул. Даже не посмотрел на ножи.

Жар стал сильнее. Пот выступил у меня на висках, но спина похолодела.

– Нехорошо ты вошёл, – прошипел Барак. – Очень нехорошо.

Незнакомец наклонил голову. Медленно, как человек, который рассматривает.

– Вы быстро достаёте железо, – сказал он наконец.

Голос был низкий, спокойный. Слишком спокойный для человека, на которого смотрят четыре ножа.

– И быстро бегаете, – добавил он. – Это… полезные качества.

У меня внутри всё сжалось.

– Кто ты? – спросил я. – И как сюда вошёл?

Он сделал шаг вперёд. Ни один из нас не отступил, но ножи дрогнули.

– Я тот, – сказал незнакомец, – кто вытащил вас сегодня из петли.

Слова упали в тишину, как камни в воду: Хасан выругался, Джавад побледнел, Барак сжал нож так, что костяшки побелели. А у меня внутри перестало зудеть. Потому что теперь я точно знал: рука на плече была настоящей.

– Значит… – медленно сказал я, – это был ты.

Незнакомец чуть склонил голову.

– Я предпочитаю, – сказал он, – когда меня слушают, а не допрашивают.

Он сделал ещё шаг. Жар стал невыносимым.

– Опустите ножи, – произнёс он мягко. – Я пришёл не за вашей кровью… – Пауза. – Пока что…