Последнее желание

Глава 13

Я не ожидала, что рассказы могут действовать сильнее музыки, вызывая радость и даря удовольствие.

Когда Касим говорил о Мисире (*Египет), я будто видела его своими глазами. Он рассказывал об огромных пирамидах – не как о чуде для зевак, а как о чём-то почти живом. Величественные, древние, они стояли среди песков, словно застывшие горы, выточенные руками людей. Камни там лежали так близко друг к другу, что между ними нельзя было просунуть даже лезвие ножа, а тени от граней падали так ровно, что по ним можно было определять время лучше, чем по солнечным часам. Рядом же находился Абу эль-Хол (*Отец ужаса) – огромная голова, стоящая на страже этих чудес и не дающая времени разрушить их.

– Говорят, – добавлял Касим, – внутри пирамид коридоры идут вверх и вниз, будто сама земля решила запутать человека, который осмелится войти.

Я слушала затаив дыхание и ловила себя на том, что мысленно иду по этим коридорам вместе с халифом аль-Мамуном – не как принцесса, а как странница.

О землях Аш-Шина (*Китай) он говорил иначе – с удивлением. О высоких домах, что поднимаются этаж за этажом, выше любого дворца в Йезде. О крышах, края которых загибаются вверх, словно края платка, пойманного ветром, – чтобы, как верят тамошние люди, злые духи не могли сесть на них и задержаться.

– Когда смотришь на такой город издалека, – говорил Касим, – кажется, будто он весь состоит из взмахов крыльев.

Я невольно улыбалась, представляя себе это.

А рассказ о Хинде был самым странным.

– Там есть железная колонна, – говорил он, понижая голос, – огромная, тёмная, стоящая под открытым небом. И она не ржавеет. Никогда. Даже под дождями, которые там идут часто и щедро, будто небо радуется, проливаясь на землю.

– Железо всегда ржавеет, – нахмурилась я.

– Так думают везде, – отвечал он спокойно. – Но в этой стране знают секреты, недоступные нашим мастерам... И потому люди считают её знаком: не всё подчиняется одним и тем же законам.

Эта мысль почему-то задержалась во мне.

Дни пролетали быстро – слишком быстро. Молодые люди не могли приходить каждый день: у них была работа, тяжёлая, простая, городская. Иногда мы не виделись по два-три дня, и в такие вечера сад казался тише обычного. А потом они приходили снова – и рассказы продолжались.

И однажды, уже под вечер, когда солнце клонилось к закату, я заметила две вещи сразу. Первая – Раджа. Он больше не вставал резко, когда Касим появлялся. Не поднимал голову мгновенно. Не рычал. Тигр лишь лениво открывал один глаз, словно проверяя, тот ли это человек, и снова укладывался, положив морду на лапы. Это должно было меня насторожить.

Вторая – расстояние. Касим больше не сидел у самой стены. Во время рассказа он устроился ближе – всё ещё не слишком близко, но уже рядом. Так, что между нами оставалось пространство, в котором легко могла бы поместиться тень… или тигр.

Я заметила это не сразу. Только когда он сделал паузу, а я вдруг почувствовала тепло – не от солнца, а от человеческого присутствия... и подняла взгляд.

Он смотрел не на меня, а куда-то в сад – как всегда. Спокойно. Ненавязчиво. И всё же… Мне стало ясно: граница, которую я считала прочной, начала стираться со временем.

Я говорила себе, что это ничего не значит. Что это просто рассказы. Просто привычка.

Но где-то глубоко внутри уже шевельнулась тревожная мысль: если даже тигр перестал видеть в нём угрозу, то кто теперь должен быть настороже, если не я сама?

Прошло несколько дней, и сад будто стал шире и пустее. Я заметила это не сразу. Сначала просто ловила себя на том, что прислушиваюсь к шагам у апельсиновой стены. Потом – что взгляд сам ищет знакомую фигуру, когда тени ложатся длиннее. И только на третий день поняла: их нет.

Ни историй, ни смеха Зухры, ни спокойного, ровного голоса, рассказывающего о далёких землях.

В тот вечер Барак пришёл один. Я увидела его издалека и сразу насторожилась. Он стоял близко к Зухре, говорил с ней тихо, почти не поднимая глаз. Его плечи были напряжены, лицо – тёмное, будто он принёс плохую весть.

Я не подходила, просто ждала, сидя в беседке.

Зухра вернулась ко мне заплаканной. Не навзрыд – тихо, с теми слезами, которые текут, когда человек старается быть сильным, но не может.

– Госпожа… – она попыталась улыбнуться, но губы дрогнули.

– Что случилось? – спросила я, а сердце пропустило удар в ожидании траурной вести.

– Они… – сглотнула девушка. – Они нанялись в караван... в Басру.

Я выдохнула. Ничего страшного не произошло. А потом осознала... Басра… далеко... долго.

– Чтобы заработать больше, – поспешно добавила Зухра, словно оправдываясь. – Там платят хорошо. Если Аллах будет милостив… они смогут вернуться с деньгами. С хорошими деньгами.

Я кивнула.

– Когда? – спросила, стараясь не выдать волнения.

– Нескоро. – Зухра покачала головой. – Караван большой. Путь долгий. – Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони. – Он сказал… сказал, что это ради будущего. Ради меня.

Я положила руку ей на плечо.

– Это смело, – сказала твёрдым голосом. – И честно.

Она снова всхлипнула, но кивнула. Я подумала, что почувствую только облегчение. Что сад снова станет моим. Что исчезнет это странное напряжение, эта тень, эта близость, которая незаметно стала привычной. Но вместо этого… почувствовала разочарование. А за ним – что-то ещё. Тонкое. Тягучее. Похожее на тоску.

Я отвернулась, будто рассматривала листья, собранные мною для создания настойки, чтобы Зухра не заметила выражения моего лица.

Почему? Это был всего лишь мужчина из пригорода. Всего лишь рассказчик. Всего лишь тень у стены. И всё же сад вдруг стал тише. Пустее. Истории оборвались на полуслове. Окна в мир закрылись.

В тот вечер я гуляла дольше обычного. Раджа шёл рядом, но даже он казался задумчивым, будто тоже ждал шагов, которые не прозвучат. Я подняла голову к небу, где первые звёзды загорались над Йездом.