Последнее желание

Глава 15

Ясмин бинт-эмир аль-Галиб

Тревога пришла ко мне не с громом редких у нас дождей и не со свистом стрел, не с криком стражи у ворот и не с шорохом тайного шага в коридоре. Она пришла так, как приходят самые опасные вещи: бесшумно, мягко, словно кошка на ковре, и сперва я даже не поняла, что это не просто усталость глаз и не обычная рассеянность, которую приносит человеку начинающаяся жара.

В первые утренние часы, когда свет ещё оставался медовым и мягким, точно стеснялся разбудить спящий дворец, мне показалось, что предметы в моей комнате расположены иначе, чем вчера: шкатулка с украшениями стояла чуть ближе к краю столика, гребень лежал на другой стороне, лампа развёрнута лицом к стене. Я говорила себе, что это мелочи, что, наверное, я была вчера усталой, что, может, Зухра, убирая комнату, чуть задела край шкатулки, что, в конце концов, женщинам свойственно быть внимательнее к знакам, потому что порою всякие мелочи приобретают скрытый смысл и кажутся посланием тайных сил.

Но шли дни, и вместе с ними росло гнетущее чувство. То, что невозможно объяснить словами, но что сердце узнаёт сразу. Как нос чует запах дыма ещё до того, как мы видим огонь. И вот однажды утром я открыла глаза и увидела, что книга, которую я оставила у изголовья, чтобы перед сном читать строки, укрепляющие дух, лежит уже не там, где должна была оставаться, а на дальнем столике. Словно чья-то рука, знающая мои привычки, взяла её и вернула на место… только место оказалось другим. Только… это была не Зухра…

Я встала, медленно обошла комнату, как обходят сад, пытаясь услышать, не шелохнётся ли где-то ветка, и мне показалось, что в привычном порядке живёт чужая воля. Всё было аккуратно, всё было почти правильно, но именно это «почти» тревожило больше всего, потому что, если вещь падает – это случай, если ломается – это беда, а если передвигается так осторожно, точно кто-то старается не оставить следа, – значит, за этим стоит чьё-то намерение.

И тогда я стала внимательнее, чем раньше, потому что как может дочь эмира, хранительница тайны, оставаться спокойной, когда в доме начинают происходить странности, похожие на проделки иблиса или на игры шайтанов, коим скучно среди людей.

Придя к такому выводу, я удлинила молитву, задерживала лоб на ковре чуть дольше, повторяла просьбы, чтобы Аллах оградил меня от наваждений, от дурного глаза, от той невидимой руки, что, быть может, пытается нащупать мои страхи, как враг нащупывает слабое место в стене.

Но странности не только не исчезли, они как будто почувствовали мою настороженность, стали смелее: я находила ленту для волос там, где никогда её не оставляла Зухра; подушка была перевёрнута, словно кто-то проверял её. Узор ковра однажды лежал так, будто тот приподнимали и затем опускали обратно, стараясь не оставить складок. А как-то раз я увидела, что моя детская игрушка на полке стоит иначе, повёрнутая к моей постели.

Как если бы кто-то прошёлся по моей комнате и примерялся к моей жизни.

И, как бывает, когда страх долго живёт рядом, он начинает переходить от сердца к сердцу.

Зухра, которой я всё рассказала, прежде весёлая и суетливая, стала отвечать невпопад и оглядываться на пустые углы, словно ожидала увидеть там тень; она стала вздрагивать от каждого шороха, говорить тише обычного и иногда смотреть на меня виновато, словно знает больше, чем говорит, но боится назвать это вслух, потому что произнесённое в темноте делает ту реальнее.

Я пыталась понять, что происходит, но разум мой, как птица в клетке, бился о прутья: ведь я знала, что ночью ко мне никто не может пробраться, потому что на моей постели лежит Раджа – огромный тигр, выросший со мной, чья шерсть пахнет солнцем и кровью охоты, чьи уши слышат шаги ещё до того, как они станут громким звуком, и чьи когти умеют исполнять приговор быстрее, чем визирь успевает произнести имя виновного. Знала, что он не впустит никого, даже стражников, даже старших служанок, даже тех, кто имеет право входить в мои покои, и всё же вещи перемещались, точно кто-то проходит сквозь стены, не касаясь пола.

Я садилась на постели, слушала тишину, смотрела на очертания мебели, и взгляд мой неизменно находил Раджу: он лежал на кровати, огромный, тёплый, спокойный, и его янтарные глаза смотрели на меня, будто он хотел сказать: «Я здесь», и я должна была бы успокоиться от одного этого.

Тогда я велела одной из служанок днём неотлучно находиться в моей комнате – не потому, что боялась, а потому, что мне нужно было живое подтверждение, которое держит мир на месте, ведь, когда есть живой свидетель, даже тени становятся воспитаннее и стараются не делать лишнего. И я ловила себя на том, что жду вечера не как отдыха, а как испытания, потому что каждую ночь я просыпалась от ощущения, точно воздух в комнате чуть шевельнулся, будто по нему прошла невидимая волна, как проходит по воде рыба, не показывая тела.

Служанки клялись – и клялись горячо, как клянутся люди, которые знают, что их слова стоят дороже страха: они клялись именем Всевышнего, клялись хлебом и солью этого дома, клялись честью матерей, что никто днём не входил в мою комнату, что никто не касался ни шкатулки, ни гребня, ни книги у изголовья, что двери всё время были у них на глазах, а ключи в их руках, и что если бы даже самый ловкий вор попробовал проникнуть туда, он бы оставил след, хотя бы дыханием, хотя бы пылинкой, хотя бы дрогнувшей занавесью.

И я слушала их и верила, потому что в их словах не было ни хитрости, ни насмешки, ни тайной радости от чужой тревоги, но как же тогда объяснить то, что объяснению не поддаётся: если днём никто не входил, а ночью на моей постели лежит Раджа, тигр, который не позволяет даже старой няньке приблизиться ко мне без предупреждающего рыка, тот, чьи глаза видят тьму лучше, чем мои видят свет, хищник, который слышит шаг ещё до того, как тот станет звуком… Как же тогда приходит эта невидимая рука, что смещает вещи, словно проверяя границы моей жизни, и откуда она проходит, если стены не трескаются, двери не скрипят, а сон мой, казалось бы, остаётся непотревоженным?