Последнее желание

Глава 16

Через несколько недель я стала тенью самой себя, и это было страшнее любых шорохов в комнате, потому что тревога, живущая внутри, не исчезает ни от света ламп, ни от молитв, ни от присутствия людей.

Эмир Юсиф аль-Галиб, конечно же, тоже заметил моё состояние. Как-то он смотрел на меня за завтраком, наблюдая, как я едва касаюсь пищи, как взгляд мой блуждает и возвращается в пустоту, как руки мои то и дело сжимаются, и терпение его лопнуло, он поднялся, подошёл ко мне ближе, когда я уходила к себе, и сказал очень тихо:

– Я не готов потерять тебя, Ясмин, и я знаю, что нужно делать, и уже предпринял шаги…

В то же время Йезд жил своей обычной жизнью: на базарах высились горы фиников и миндаля, медовые лепёшки сияли, будто маленькие солнца, в лавках звенели монеты, дети бегали по улицам с тем восторгом, который не знает усталости, а в домах женщины чистили ковры, освежали полы, наполняли кувшины розовой водой и готовили сладости, чтобы потом раздать их детям, дабы счастья в мире было достаточно для всех. Вечером же над крышами поднимались запахи перца и жареного мяса, а в воздухе витало ощущение, что Аллах улыбнулся людям, позволив им радоваться мирному небу и спокойной жизни.

Но я, дочь эмира, ходила среди суеты дворца, словно чужая: улыбки давались мне через силу, вкус сладостей казался слишком приторным, звуки – слишком громкими, а в голове всё время жило тихое ожидание, будто за каждым поворотом обязательно прячется испытание, и я не знала, чем оно обернётся, но чувствовала, что оно рядом, как змея под камнем.

Мы с матерью раньше часто раздавали милостыню, ведь богатые и сильные должны помнить о бедных и слабых, этим Аллах проявляет своё участие к ним через человеческие руки. И я старалась продолжать делать это в память о ней. И вот теперь я стояла во дворе рядом с отцом, мы раздавали монеты, хлеба и ткани, мужчины кланялись эмиру, женщины благодарили меня, прижимая ладони к груди, а дети хватали сладости у служанок, как маленькие воробьи, и мне казалось, что этот шум должен был бы вернуть меня к жизни, но он лишь подчёркивал мою усталость, потому что я не могла избавиться от ощущения: кто-то всё время ходит по краю моего покоя, невидимый, терпеливый, и с каждым днём делает шаг всё смелее. И именно там, среди людских голосов и благодарностей, я услышала, как одна из служанок шепнула другой:

– Он вернулся… тот мудрец… Фарах ибн Сафиддин… эмир велел приготовить ему дом…

Слова ударили, как внезапный порыв ветра, поднявший песок в глаза: я застыла, не сразу поверив, а затем почувствовала, как внутри одновременно поднимаются страх и странное, почти постыдное облегчение – будто в дом возвращается не угроза, а ответ, которого я не хотела, но которого ждала. Я улыбнулась… стало легче дышать… просыпалась надежда…

Отец в тот же день пригласил меня выпить чаю. Мы сидели в беседке, где занавеси колыхались от ветерка, и эмир, отставив чашу, сказал:

– Ясмин, я видел, что с тобой что-то происходит, и ощущал боль, потому что ничем не мог помочь. Скажи мне, что случилось. Если это болезнь тела – мы позовём лекарей, если это болезнь души – обратимся к молитве, но если того, о чём ты мне не говоришь, ты сама не понимаешь… то, возможно, нам стоит обратиться к тому, кто умеет видеть глубже.

Я поняла, о ком он говорит, ещё до того, как он произнёс имя.

– Фарах, – промолвил отец, – мудрец… Он вернулся в Йезд, как и обещал, и я думаю… я думаю, что он может понять то, чего не понимаем мы… Может… поговоришь с ним?

Опустила глаза, потому что не хотела, чтобы отец увидел, как во мне борются страх и облегчение: я помнила тяжёлые волны, которые ощущала рядом с этим человеком, помнила взгляд, от которого хотелось бежать, помнила ветер, что поднял людей, как листья, – и всё же теперь, когда странности стали частью моей жизни, когда даже молитва не приносила полного покоя, я поняла, что прятаться от ответа – значит позволять неизвестному расти.

– Хорошо, отец… – я подняла голову и тихо произнесла, – я встречусь с ним.

И в тот миг, когда я согласилась, показалось, что тень облегчения окутала меня.

На следующее утро, когда небо над Йездом было ещё чуть-чуть серым, словно рассвет только примерял на себя золотой венец, и когда воздух после ночной прохлады пах влажной землёй и лёгким дымком от печей, где уже начинали выпекать хлеб, я завершила намаз в тишине своей спальни и поднялась с ковра с тем чувством, которое бывает у человека, чья молитва не принесла полного покоя, словно слова были произнесены правильно, а сердце всё равно осталось настороженным, как птица, которая слышит вдалеке хищника.

Зухра вошла почти бесшумно, но даже её осторожность выдала волнение: она держала руки прижатыми к груди, глаза её блестели, и голос, когда она заговорила, был тише обычного.

– Принцесса… – выдохнула она, – господин Фарах ибн Сафиддин ожидает вас в саду.

Это прозвучало, будто удар колокола в пустой комнате, и я почувствовала, как внутри всё сжалось, словно душа моя, уставшая от невидимых шорохов, вдруг решила встретить их лицом к лицу, потому что, когда страх становится привычным, он перестаёт довлеть над тобой.

Я понимала, что мне нужна защита – не потому, что я так долго ощущала страх, а потому, что я устала от неизвестного, которое уже переставляло мои вещи, касалось моего покоя невидимой рукой и делало мои ночи слишком тяжёлыми, слишком неглубокими, слишком настороженными; и потому я велела Зухре поправить покрывало на моей голове, взяла с собой Раджу – это придавало уверенности, что я всё ещё хозяйка своей жизни, – и пошла вниз.

Сад был свеж после утреннего полива, листья сияли каплями росы, и вода в каналах звучала тихо, как шёпот, и там, в тени беседки, где тонкие занавеси колыхались от ветра, я увидела Фараха.

Он стоял так, будто никуда и не уезжал: прямой, спокойный, в тёмной одежде, с минимумом украшений, что лишь подчёркивало его строгость. Когда я приблизилась, «мудрец» не сделал ни шага навстречу, не попытался сократить расстояние, только слегка наклонил голову, точно признавая мой статус и одновременно показывая, что тот для него не главное.