Последние

Последние

Длинные белые пальцы в последнем усилии схватились за деревянный край, ни капли не заботясь о цельности и без того охрупевшей кожи. В последнем разрыве сил она рванулась вверх, умудрилась распахнуть рот, прохрипела:

– Пож…ста…помо…те.

Ага, помогите. А я что делаю? Но людям же не объяснишь!

– Не кричи, – мне оставалось только посоветовать, – не трать силы, они тебе уже не нужны, но мне с тобой сражаться нет вдохновения.

Она не слышала. Неудивительно! У неё голова была наглухо сбита, когда её доставили, вся в крови и в каких-то вмятинах. Авария на скользкой дороге – рядовая, до обиды рядовая ситуация, там, говорят, ей повредили и зрение, и слух. Хотя сейчас по ней не скажешь – ребята хорошо постарались.

– По…гите, – она явно оседала, да так и должно было быть. В чём держалось последнее усилие?

– Не кричи, – снова оставалось одёрнуть, – людей не пугай. Там же родители твои, муж, друзья. Ну чего панику разводить?

Вот этого больше всего не люблю. Иные так орать начинают, что за дверьми слышно. А живым такое слушать нельзя, особенно близким. Женщины восприимчивей к крикам. Услышат, и начинают бросаться на двери:

– Вы же слышали? Слышали? Она жива, жива!

А её оттаскивают. Утешают, скручивают, если совсем дело плохо. Благо, на истерику всё списать можно. Но всё равно инцидент. Потом обязательно будет летучка и раздача моральных тумаков, мол, не уследили. А оно и ясно – для многих тут рутина, кто-то пить начинает, ответственных-то мало. Я и сам приглядываю, особенно за молодняком, но тут не уследишь.

А что делать? Не умеют умирать люди по-другому. Их уже приготовили, обрядили, выпотрошили, ан нет – есть души такие, что ещё восстать из гроба хотят. Вот и остаёмся мы, знающие, один на один с телом. Хотя, бывают и утечки – кто-то руку видит, кто-то как глаза распахнулись, но тут тоже хорошо – на истерику и галлюцинации всё списывают.

Но чует моё сердце, истории о зомби как раз из этих «привидевшихся» картинок и пришли. Живые мертвецы! Но что делать – беспокойна людская натура. И после смерти.

А эта не унималась. Молодая совсем. Жить хотела её душа, не поняла ещё смерти. Вот опять захрипела:

– По-о….

– Ты пальцы убери, – посоветовал я, – сейчас я тебя крышкой закрывать буду. По пальцам попаду ведь.

Она смотрела слепо, непонимающе.

– Ты умерла, – к объяснениям снисходить всё равно бессмысленно, но я так делаю. Как-то не по-людски же в ужасе оставлять. Да, он будет всего пару секунд ещё, ну максимум, минуты три. Но это ужас, в котором навеки уснёт душа. совестно.

Поэтому я стараюсь не отрывать насильно пальцы и не закрывать силой никого. Другие так делают, знаю. А я, наверное, идиот сентиментальный. Стараюсь как лучше. Да, не всегда оно выходит.

– Не-е-ет…– от осознания моих слов, от невозможности принять их, у неё мобилизовались последние силы, и она произнесла стойко, разборчиво: – я не мертва.

– Да все вы так говорите! – время поджимало, и я уже стоял у крышки. Вот прогресс! Крышку сейчас и в одного поднять можно как правило, а папаша рассказывал, что по двое- по трое приходилось. – Пальцы убери, придавлю же.

Она не шевельнулась. Пыталась сообразить остатками себя, что происходит, но не укладывалось в людском существе, что это конец. Наверное, она помнила сейчас что-то о самых кошмарных снах, а может пыталась найти какой-то кусочек шутки в моих словах и во всех обстоятельствах, а может не пыталась и не помнила – не знаю. Я не винил её. Я никого из них не виню. Невозможно узнать что такое смерть, когда не работаешь с этой самой смертью. Добрые люди придумали утешение про рай и вечное царствие покоя. Может быть, эти люди были правы. Люди позлее придумали ад. Люди поциничнее придумали ничто, мол, смерть – это всего лишь биология и нечего в неё, священную, своими грязными и наивными иллюзиями лезть!

Но никто из них не сказал ни разу вслух того, что происходит иногда с телом, как оно дёргается, как душа пытается поднять его, как смотрит слепыми глазами, как цепляется мёртвой сухой кожей за края гроба, как пытается говорить, что-то помня о людской жизни.

Смерть – это шок для души. Не знаю, что там за её гранью, но, похоже, сам переход – это большой стресс для бестелесной души. Вот и дёргается. Вот и мучается. Кто знает? Да пёс его ведает! Я вот знаю, и что? Говорю я на каждом шагу? Нет, и буду молчать. Потому что страшно. И не поверят. Это не красивая сказка про рай, это не страшная сказка про ад, и даже не циничное равнодушное ничто. Это совершенно реальное что-то из породы вещей, что происходят, хочешь ты того или нет.

В первые дни, после стажировки, на которой мне никто, разумеется, ничего не объяснял о настоящем положении дел, когда мне только предстояло встретиться с правдой и разделить свою жизнь на разные части, Тео – старший в нашем подряде, начал издалека:

– В жизни есть вещи, которые происходят, понимаешь? Хотим мы или нет. Например, погода – она просто приходит и жри её как хочешь – хоть с перцем, хоть с солью, но она будет такой какая пришла.

Тогда я ещё мог шутить и поинтересовался, ещё не поняв о чём мне говорит Тео:

– Ты хочешь мне сказать, что жалование будет ниже, чем обещано?

– Я о другом, – он отмахнулся. – Вот смотри, случилось с тобой что-то…болезнь. Ну блевал ты полночи в обнимку с унитазом. Расскажешь ты кому?

– Врачу или священнику, – я был молод и несерьёзен. Я заступал на службу, сменяя своего вечно нелюдимого, немногословного отца, возраст которого не позволял ему уже работать так как прежде. А я был молод, полон сил и не имел мозгов, чтобы выучиться на что-то достойное.

Впрочем, тогда мне казалось, что всё впереди.

– А простым людям? Прохожим, соседям? – Тео допытывался, изучал меня, колебался, не зная, можно ли мне доверить отвратительную постыдную тайну.

Постыдную, да! Постыдную тайну смерти. Посмертия, если быть точнее. Тайну о том, что мы иногда ещё мечемся душой в гробу, даже если гроб уже закрыт и опускается в землю или едет по стяжке-ленте в последнее пламя.