Последние дни Эльлисара

Глава 6. Двор Осени

Спустя короткое время Калиад’эл отправил послание Двору Зимы, Весны и Осени с тем же предложением, что и Двору Дня: союз, восстановление мира, обмен знаниями и взаимопомощь.

Двор Осени ответил согласием. Арлайн’эл был так же молод, как Калиад, большую часть жизни провел в сражениях, отстаивая право своего Двора и его вассалов на существование, и не помнил Белой эпохи. Но уже несколько лет как не участвовал в конфликтах и не вставал ни на чью сторону. Причиной ли была изоляция Двора Осени, отделенного полосой мертвых земель с одной стороны и морем с другой, или Арлайн понял бессмысленность конфликтов и их последствия, сосредоточив все силы на укреплении своих земель?

Оставалась одна проблема. Переплыть залив, полный подводных течений и водоворотов, было так же трудно, как преодолеть сотни лиг пустоши, где шайсары — полноправные хозяева, а резерв сил, которые нужны для защитных или боевых чар, восстановить неоткуда.

Двор Весны, все еще имевший претензии к Двору Дня, когда-то спасшему остатки Лета и приютившему несколько фэйри этого, практически истребленного Двора в своих владениях, ответил сомнениями и нежеланием иметь дело именно с двумя вышеуказанными Дворами. Однако Калиад посчитал, что надежда все же есть.

А чуть позже Варго’эл предложил организовать посольство ко Двору Весны и себя в качестве переговорщика. Шаг этот удивил многих, вызвал бурные обсуждения. Но Калиад, кажется, особо не раздумывал. Файрину Двора Звезд было выделено сопровождение, и он отбыл буквально на следующий же день. Вскоре стало известно, что Двор Весны, вроде бы не пожелавший ничего обсуждать, посольство принял и на предварительные переговоры все-таки согласился.

Двор Зимы же хранил молчание.

***

Стены павильона Звезд постепенно покрывались цветными фресками. Сначала было ощущение, что Сэлэми просто пробует что-то изобразить то в одном, то в другом месте. Но вскоре разрозненные рисунки стали объединяться в композиции. Звездное небо переходило в рассвет над макушками деревьев, у подножия которых стремительный ручей убегал куда-то вдаль, а по нему неслись во весь опор тонконогие лошади отливающие голубоватым перламутром… Лес заканчивался полем, над которым кружились стайки разноцветных птиц. Он терялся в тени за лестницей. А там обрывался. Лишь несколько неровных линий, в которых можно было угадать трещины на высохшей земле, говорили о том, что художник думал что-то там изобразить, но то ли не знал как, то ли не решался.

Были тут и изображения самих фэйри, ставших участниками самых разных сюжетов. Фэйри Дня, Ночи, Мерцания, Тени… на фоне залов Ноктюрниса. Где-то наброски, где-то призрачные очертания фона, но прорисованные лица… И ни одного фэйри Звезд.

Линта’эл как-то не удержался и спросил, почему Сэлэми не изобразил ни одного фэйри своего Двора. Тот ответил почти без раздумий:

— Я не хотел бы постоянно глядеть в эти глаза… Словно смотришь в зеркало и видишь там… все. В глазах фэйри Дня — солнце. У вас — ночное небо. А тут… только пустота полей Забвения. Зачем кому-то еще ее видеть?

О том, на что похожи поля Забвения, при всем своем любопытстве Линта’эл спросить не решился. Впрочем, на свой невысказанный вопрос ответ он все же получил, хоть, пожалуй, и не желал этого:

— Все равно каждый когда-нибудь их увидит сам…

Линт плохо себе представлял, как это может выглядеть — отражение полей Забвения в чьих-то глазах — но, глядя на фрески, что теперь покрывали стены павильона, мог предположить, что впечатление от них будет не менее сильным, чем от светлых образов, к которым Сэлэми тяготел.

Ночью павильон Звезд погружался во тьму до тех пор, пока Серениад не поднимался над горизонтом достаточно высоко, чтобы заглянуть сюда сквозь прозрачный купол. Павильон был построен так, чтобы ночью здесь всегда был свет одной из лун Эльлисара. Но Иль-Серениад погас уже давно. Когда-то словно необработанный драгоценный камень, он сверкал на ночном небе, источая теплое золотистое сияние. Сейчас его с большим трудом можно было различить на небосводе. Поговаривали, что те, кто наблюдает за ним слишком долго, теряют рассудок. Однако за чем там можно наблюдать? За мертвым куском камня?

В тот раз они засиделись допоздна. Сэлэми что-то делал на самом верху, где сохранились остатки старой фрески. Он хотел восстановить ее, хотя бы небольшую ее часть. И к своему уже удивлению однажды обнаружил, что ее лучше видно и работать с ней проще именно при свете сохранившейся пока, хоть и покалеченной огромной луны Эльлисара.

Линта'эл продолжал свои попытки понять плетение Двора Сумерек. Он никому так и не сказал, что нашел записи о магии истребленного Великого Двора, прекрасно понимая, что все эксперименты окажутся под запретом, хоть и не знал причины этому. Иногда он и сам был уверен, что ничего не выйдет. Воспринимал свои поиски как тренировку. Однако не бросал их.

Корневое плетение — самое сложное, в чем надо разобраться, когда приступаешь к чужой магии. Фэйри плетут основу своих чар не задумываясь. Оно для них так же естественно, как дышать или моргать. Трудно остановиться заранее и сделать вдох не так, как привык, а по иному правилу. Но одно дело осваивать корневые плетения Двора Дня или Лета под руководством Эйверин'айт. И совсем иное — пытаться разобраться самому по неясным подсказкам и пометкам, которые некто очень давно сделал для самого себя.

Линта'эла лишь одна мысль заставляла не сдаваться и не бросить это дело: тот, кто оставил эти заметки, тоже принадлежал Двору Ночи.