Последние дни моей жизни

Часть 1. Глава 4.

Когда мы остановились, на улице был уже вечер. Возможно, я заснул в машине, потому что очнулся я уже в чьей-то кровати. Чуть поодаль сидела какая-то женщина и прочищала дуло пистолета. Как только я сел в кровати, она переключила на меня своё внимание и поднялась с дивана. 

- Диди сказал тебя привести, как проснешься.

- Кто такой Диди?

- Человек, который спас твою задницу. Собирайся. 

Привели меня на кухню, там этот Диди стоял у плиты и что-то готовил, при этом на столах я отчетливо видел блеск ножей и стали, пуль и винтовок. 

- Пришёл? - он повернулся ко мне со сковородкой, на которой допекался последний блин. - Бьянка, ты можешь быть свободна. Голоден? - последняя фраза предназначалась уже мне. Я не ел с утра, поэтому стыдливо согласился. За столом мы сидели только вдвоём, а в углах комнаты стояли широкоплечие гиганты, которые всё время переглядывались. Как и водитель они ничего не говорили, но я знал, что моё присутствие вызывает вопросы. У меня они и сами были в голове.

- Почему ты меня взял с собой? - наконец я подал голос, ещё не приступив к блинчикам. Вместо ответа он снова потрепал меня по голове, а сам подвинул тарелку ко мне ближе. Рядом стояло варенье, какая-то неизвестная мне золотистая вязкая жидкость и растопленое масло. Я взял масло, немного поколебавшись, потому что мне стало до безумия интересно, что это за желтая подлива.

- Ты не ешь мед? Робб, разве дети не любят сладкое? - он обратился к какому-то мужчине. Я не запомнил всех приспешников папочки, разве что самых преданных и тех, которые не померли от его пули в первые три года нашего знакомства. 

- Да, Босс, дети обычно любят сладкое. Я не знаю… - он заметно нервничал. А я в то время взял баночку и принялся изучать “мед”.

- То есть ты хочешь сказать, что ты мне сказал предложить мелкому мед, при этом не зная, что же всё-таки ему понравится? - он вытащил пистолет из-под пиджака и наставил на Робба, взведя курок. - Что же мне сейчас мешает пустить тебе пулю в лоб за твою халатность? - Я не мигая смотрел на дуло, направленное на человека. 

- Не стреляй! - я закричал. Помню, как вскочил со стула и потянул его вниз за плечо. Все в комнате так перепугались, что даже не шевелились. - Пожалуйста, не надо! - Без понятия, что на меня тогда нашло, потому что этого Робба я самолично пристрелил спустя лет шесть за предательство. Но тогда я был ещё слишком мягкотелым. Папочка опустил пистолет. Он смотрел на меня, сжимающего ткань его костюма и смотрящего на него. В моих глазах не было страха. Я не знаю почему, не знаю зачем, но я обнял его. Мои маленькие детские ручки обвились вокруг его шеи и утянули вниз на уровень моего роста. В душе, а может и вслух, я повторял одни и те же слова: “не стреляй, не стреляй, не стреляй”. Отбросив заряженный пистолет в сторону, он наклонился ближе к земле и поднял меня на руки, свои кулачки я не разжимал. В комнату вошел Николай, это тот первый секретарь, который ранее поймал меня, чуть ли не упавшего от толчка Диди. Тот вошёл и оценил обстановку. Больше всего его поразил я на руках у его босса. Тот же меня прижимал, гладил по волосам и затылку, повторяя моё имя, шептал мне его на ухо. Это было жутко. Я нашёл глазами Николая и указал взглядом на пистолет на полу. Он его подобрал и, вытащив магазин, положил на один из столов. Снова посмотрел на меня. Диди всё ещё шептал имя своей дочери, поэтому я ему ответил. Ответил, назвав папой, ответил, сказав, что всё в порядке. Я хотел отцовской любви, хотел, потому что никогда не не ощущал, хотел, потому что, хоть я его и ненавидел, что бы я ни говорил о нём, но всё же я хотел хотя бы раз это почувствовать. 

- Я здесь, всё хорошо. - мой детский голос звучал в тишине комнаты. Наконец Николай заговорил, окликнув Диди. Он сказал, что у папочки встреча, что ему пора идти, их ждут дела. Диди подошёл к Николаю и к моему удивлению передал тому также на руки. Я почувствовал себя драгоценной куклой, хотя это и было максимально стремно. Словно в прострации, он забрал своё пальто и вышел. За ним последовали несколько человек, а мы с Николаем остались стоять на кухне. 

- А ты не робкого десятка, пацан. - с акцентом сказал он. 

- Опустите меня, пожалуйста, на пол. - сказал я, ощущая, как начинаю постепенно краснеть. Николай заторопился, он поставил меня ногами на мягкую подушку стула. Вскоре он спросил, чем мне хотелось бы заняться, я же ответил, что хотелось бы блинчиков. Мы снова сели за еду, а я снова начал с вопросов.

- Кого он звал тогда? - Николай вздрогнул. 

- Вы очень похожи на покойную дочь господина. Она погибла год назад в одной из перестрелок. Он её безумно любил, эта потеря его сломила. А вы с ней - он осекся, - даже слишком похожи. 

- Это поэтому на меня все смотрят? - Уставившись на него, я не мог не заметить, как он раздвоился, поплыл, а затем и закружился. Он мне что-то говорил, а я лишь смотрел, прежде чем протянуть руку к его лицу и спросить:

- Дядя, почему вас шесть? - Николай потрогал мой лоб, а потом куда-то меня положил. Я потерял сознание, поэтому дальше помню только больничную койку и иглу в вене с капельницей. Легкое сотрясение мозга. Та машина оставила мне подарочек. Я медленно открывал глаза, а передо мной сидел Диди, напряженно перебирающий пальцами. Я словно в бреду начал мотать головой, чем привлек его внимание. Он подошёл и положил ладонь мне на лицо. 

- Если притворяешься, то делай это правдоподобнее. - прошептал он мне на ухо, похлопав по лицу. Я разозлился и нахмурил брови. Не такого я ожидал отношения к больному ребенку. Шторы распахнулись и я увидел девушку из приюта с её мужем. Она пошла ко мне, а её муж остался рядом с Диди. Я понял, что это он их вызвал. Девушка что-то мне говорила, я будто бы и не слушал, туго перебинтованная голова всё ещё болела. 

Диди встал.

- Ты уже уходишь? - спросил я. Раз за разом совершая свои ошибки, я уже не мог выйти из этой роли. Я стал для него его потерянным ребенком, всем своим видом и поведением повторяя ту застреленную девочку. Если бы можно было вернуться в прошлое, первым же делом я бы ударил себя по лицу. Может дети и могут вести себя странно и необдуманно, но я был сверх кретином. Я не понимал, как сильно раню Диди своими словами, как сильно он ко мне привяжется, как сильно я об этом буду жалеть.