Последние сонаты Бетховена.

Глава 4.

Глава 4

В этот день боль отступила неожиданно.
Не исчезла — Людвиг давно не верил в такие чудеса, — но отодвинулась, словно уступила место чему-то другому. Голова была тяжёлой, шум стоял где-то далеко, глухо, как эхо за толстыми стенами, и впервые за долгое время он поймал себя на мысли, что может сидеть не сжавшись, не ожидая удара изнутри.
Клара заметила это сразу.
Он двигался иначе: медленнее, но без злости, без той внутренней резкости, которая обычно делала каждое его движение похожим на укол. Когда она принесла чай, он не отмахнулся, не оттолкнул чашку, а взял её сам — неловко, осторожно, будто проверяя, не предаст ли его рука.
Они сидели за небольшим столом у окна.
За стеклом город жил своей обычной жизнью: лошади, повозки, редкие прохожие, торговцы, голоса — всё то, от чего Людвиг устал больше, чем от боли. Город давил. Город требовал. Город никогда не умолкал, даже когда он сам жил в тишине.
Он смотрел в окно долго, потом медленно перевёл взгляд на Клару.
— Ты не любишь город, — сказал он вдруг вслух, негромко, с усилием, но отчётливо.
Клара вздрогнула. Не от слов — от того, что он сказал их вслух, не через тетрадь. Это было редко. Это значило, что сейчас ему легче.
— Он… утомляет, — ответила она осторожно. — Я не привыкла к шуму.
Он хмыкнул.
— Я тоже. Когда-то — любил. Теперь… — он махнул рукой в сторону окна. — Лицемерие. Суета. Все хотят быть ближе, когда ты нужен, и дальше, когда ты болен.
Он отпил чай, поморщился.
— Скажи, — продолжил он после паузы, — ты могла бы жить за городом?
Вопрос был задан как бы между прочим, но Клара почувствовала — он важный.
— За городом? — переспросила она. — Думаю… да. Мне даже легче дышится, когда есть сад, земля, тишина.
Он кивнул, будто отмечая что-то для себя.
— Чистый воздух полезен. И не только для тела.
Он снова посмотрел в окно.
— Здесь, — сказал он глухо, — я задыхаюсь. Не от болезни. От людей.
Клара молчала. Она чувствовала, что сейчас нельзя говорить лишнего.
Он повернулся к ней:
— А тебе есть куда идти, Клара?
Вопрос был прямой. Без жестокости. Без жалости.
Она не стала юлить.
— Нет, — ответила честно. — Мне некуда.
Он посмотрел на неё внимательно, долго, словно примеряя это знание к себе.
— Семья? — спросил он.
Клара улыбнулась чуть криво.
— В этой жизни… почти нет. Я выросла при монастыре. Родителей не знала.
Он нахмурился.
— Но ты говоришь и делаешь не так, как те, кто вырос за монастырскими стенами.
Клара вздохнула.
— У меня были другие родители. В другой… — она осеклась и быстро поправилась: — В другой части жизни. Мама и папа. Оба — врачи.
Он резко поднял голову.
— Врачи?
— Да. Они всегда спорили. О болезнях, о боли, о том, как можно облегчить страдание, даже если нельзя вылечить.
Людвиг смотрел на неё уже иначе.
— Значит, вот откуда это всё, — медленно сказал он. — Тепло. Терпение. И отсутствие лжи.
Он помолчал.
— Я видел многих, кто называл себя лекарями. Большинство хотели чуда. Или денег. Или славы. Ты хочешь только одного — чтобы было легче.
Клара кивнула.
— Я знаю, что вас нельзя вылечить, Людвиг. И вы это знаете. Но я не считаю это поражением.
Он усмехнулся — едва заметно.
— Ты опасная женщина, Клара. Ты не боишься правды.
Она рассмеялась — тихо, неожиданно для себя.
— А вы — опасный человек. С вами трудно спорить.
Он посмотрел на неё — и вдруг на его лице мелькнуло то, чего она раньше не видела: улыбка. Не резкая, не насмешливая. Грустная. Уставшая. Но настоящая.
На секунду перед ней будто проступил другой Людвиг — молодой, живой, с тёмными волосами и горящими глазами, тот, о котором писали современники: дерзкий, резкий, обаятельный, любимец салонов, человек, от которого женщины теряли голову, а мужчины — терпение.
— Когда-то, — сказал он негромко, — я был другим. Меня приглашали в дома, где ковры стоили больше, чем этот дом целиком. Я играл для тех, кто считал, что может купить всё — даже вдохновение.
Он усмехнулся.
— Забавно, но лучшие вещи я писал не для них.
Он помолчал, потом вдруг добавил:
— Я хотел бы познакомить тебя с одним молодым человеком. Умный. Порядочный. Врач, между прочим.
Клара подняла брови и рассмеялась уже громче.
— О, нет. Спасибо. Я уже была замужем. Полгода. Этого мне хватило.
Он посмотрел на неё с интересом.
— Ты не хочешь снова замуж?
— Я хочу жить самостоятельно, — ответила она спокойно. — Хочу стоять на своих ногах. Не быть чьей-то тенью. Не зависеть.
Он кивнул, задумчиво.
— Редкое желание для женщины в нашем мире.
— Редкое, — согласилась она. — Но моё.
Он посмотрел на неё долго, потом сказал неожиданно мягко:
— Ты смелая.
В этот день он попросил читать.
Но не сразу.
Сначала они просто сидели. Пили чай. Молчали. И в этом молчании не было напряжения.
Потом Клара достала книгу.
— Гёте, — сказала она, показывая обложку.
Людвиг кивнул.
— Читай.
Она открыла страницу и начала:
„Über allen Gipfeln
Ist Ruh,
In allen Wipfeln
Spürest du
Kaum einen Hauch…“
Она сделала паузу и тихо перевела:
«Над всеми вершинами —
Покой.
В кронах деревьев
Ты едва уловишь
Дыхание…»
Она читала медленно, позволяя словам лечь в воздухе.
„Warte nur, balde
Ruhest du auch.“
«Подожди лишь немного —
И ты тоже обретёшь покой.»
Людвиг сидел с закрытыми глазами. Его лицо было спокойным. Почти светлым.
— Я слышу, — сказал он вдруг тихо. — Немного. Не звук. Но… как будто что-то возвращается.
Клара сжала книгу сильнее.
— Это не слух, — сказала она. — Это память. Музыка всегда жила в вас. Она просто нашла другой путь.
Он открыл глаза и посмотрел на неё внимательно.
— Возможно, — сказал он. — Возможно, ты права.
Вечером он снова работал.
Музыка шла тяжело, но уверенно. Он писал, иногда останавливаясь, иногда прося Клару сыграть. Не всё. Отрывки. Переходы. То, что нельзя было проверить иначе.
Когда он устал, он отложил перо и посмотрел на неё.
— Я многое от тебя получил, Клара, — сказал он негромко. — Ты относишься ко мне не как к гению. И не как к больному. А как к… родственнику.
Она вздрогнула.
— У меня, — продолжил он, — почти не осталось семьи. А у тебя, насколько я понял, её нет вовсе.
Он помолчал, потом добавил:
— Ты стала для меня не просто помощницей. И не просто музой.
Он посмотрел на неё внимательно, серьёзно.
— Я отношусь к тебе как к дочери.
Клара почувствовала, как у неё сжалось горло.
— У меня есть для тебя сюрприз, — сказал он тихо. — Но о нём ты узнаешь позже.
Он не улыбался. И в этом было что-то торжественное.
Интрига повисла между ними, как нота, не взятая до конца.
Клара кивнула, не задавая вопросов.
Иногда самые важные вещи нужно принимать молча.
И за окном, впервые за долгое время, город не казался таким враждебным.