Последний 2. Хранитель мертвого

Глава 1. Лук и Стрелы

Деревушка Кротовины цеплялась за подножие Хребта Седых Призраков как упрямый лишайник за скалу. Не место для жизни, а вызов, брошенный стихиям десятком упрямых семейств. Дым из кривых труб тонул в вечной сырости, смешиваясь с туманом, стекавшим с горных склонов. Пашни – жалкие заплатки на теле бескрайнего, угрюмого леса, вечно готового поглотить обратно клочок отвоеванной земли. Воздух пах смолой, влажной землей и дымом ольховых дров. Тишина здесь была особенная – не пустая, а густая, наполненная шелестом хвои, отдаленным карканьем ворона, скрипом вековых стволов. Край земли. Или его начало.
Именно здесь, на самой границе человеческого удела и дикой чащи, жила я, Айрин.
Меня не было видно с тропы, ведущей в лес. Я растворилась в нем, как тень. Ноги в прочных, вытертых до блеска сапогах бесшумно ступали по ковру из хвои и папоротника. Ветер, пробирающийся сквозь верхушки вековых кедров и сосен, лишь слегка трепал мои темные, туго заплетенные в косу волосы. В глазах – сосредоточенность хищницы. В руках – лук.
Не просто палка с тетивой. Это было продолжение моей воли, дыхания, самого существа. Древко, вырезанное из упругого тиса, отполированное годами тренировок до теплого золотистого блеска. Тетива из туго скрученных жил горного козла – тонкая, как паутина, и прочная, как сталь. Колчан из выдубленной волчьей шкуры висел на бедре, каждый стрельный хвостовик аккуратно подогнан, каждое оперение – перо ястреба или беркута – идеально выровнено.
Я остановилась на небольшой поляне, залитой косыми лучами утреннего солнца, едва пробивавшимися сквозь хвойную крышу. Здесь был мой тир. Моё святилище. Несколько мишеней – обрубки деревьев с нарисованными углем концентрическими кругами – стояли на разном удалении, от двадцати до семидесяти шагов. Одна была почти скрыта в тени густых кустов ольховника.
Я вдохнула глубоко, вбирая запах леса, мха и собственного спокойствия. Пальцы сами нашли стрелу – «Шепот Кедра», с легким оперением и острым стальным наконечником для точной дальнобойной стрельбы. Тетива легла в знакомую выемку на подбородке, локоть отведен назад, образуя идеальную линию с предплечьем и стрелой. Левая рука, держащая лук, была неподвижна, как гранитная глыба. Все тело превратилось в живой механизм, где каждая мышца знала свое место.
Выдох.
Стрела покинула тетиву не со звоном, а с низким, влажным швиппом. Она прочертила в воздухе почти невидимую линию и вонзилась точно в центр самой дальней мишени, глухо стукнув по дереву. Я даже не смотрела на результат – я уже накладывала следующую стрелу – «Зуб Волка», с широким наконечником для поражения укрытий. Швипп! Стрела рассекла куст ольховника и впилась в мишень за ним, лишь на палец отклонившись от центра.
Тренировка шла своим чередом. Стрелы летели с методичной точностью метронома. Быстрые серии по ближним мишеням, одиночные выверенные выстрелы по дальним, стрельба с поворотом, из-за укрытия, по движущейся цели (воображаемой). Пот тек по вискам, дыхание учащалось, но руки оставались стабильными, взгляд – острым. Каждый выстрел был медитацией, погружением в чистый момент, где существовали только я, лук, цель и тишина между ними. Лес вокруг затихал, завороженный этим ритуалом точности и силы. Мышцы спины и плеч пружинили, накапливая силу при натяжении и отдавая ее плавно, без рывка, при выстреле. Каждое движение было отточенным ритуалом: пальцы, чувствующие гладкость древка стрелы; большой палец левой руки, чуть подталкивающий лук в момент выстрела для стабильности; едва заметный перенос веса с ноги на ногу при повороте к новой цели. Я чувствовала каждое волокно тетивы, врезавшейся в кожу на подушечках пальцев правой руки – знакомое, почти приятное жжение. Воздух в легких был прохладен и влажен, каждый вдох и выдох синхронизирован с движением: вдох – подъем лука, пауза – прицеливание, плавный выдох – и стрела летит.
Лес вокруг не просто молчал – он слушал. Шелест листвы в кронах стихал. Даже вездесущие комары, обычно норовящие сесть на шею или лоб, будто отступили, уважая пространство ее концентрации. Только далекий стук дятла где-то в глубине чащи нарушал тишину, да жужжание пчелы, обследующей цветок кипрея у края поляны.
Швипп! "Сердце Ветра" – стрела с узким наконечником для максимальной скорости и дальности – ушла в самую дальнюю мишень, вонзившись в черную точку-яблочко. Звук выстрела – короткий, влажный щелчок тетивы – эхом отозвался в тишине. Где-то высоко в ветвях старой сосны встрепенулась сорока. Она резко сорвалась с места, громко и недовольно затрещав, будто ругая нарушителя спокойствия, и черно-белым пятном умчалась вглубь леса. Я лишь краем глаза отметила ее полет, уже накладывая следующую стрелу – "Шип Папоротника", с легким оперением для тихой стрельбы по мелкой дичи.
Метко прицелилась в мишень, скрытую за тонкой завесой молодых березок. Нужно было найти узкий просвет между стволиками. Мой взгляд сузился, мир сжался до перекрестия мысленного прицела, тени веток и яблочка на обрубке. Выдох... Стрела прошила листву почти бесшумно, оставив лишь легкое дрожание веток, и вонзилась в цель. В этот момент на толстой ветке дуба, что нависал над поляной, замерла рыжая белка. Она сидела столбиком, крошечные лапки сжав у груди, огромные черные глаза, полные любопытства и настороженности, уставились на меня. Казалось, она застыла в изумлении перед этим странным двуногим существом и его таинственными, жужжащими палочками, которые так точно поражали дерево. Я задержала взгляд на зверьке на мгновение – капля дикой жизни, завороженная ее искусством. Белка не шевелилась, лишь носик ее чуть подрагивал, улавливая новые запахи.
Я продолжила. Ловко переходила от мишени к мишени, меняя угол, темп, тип стрел. Стрельба с колена, из-за прикрытия из валежника, по качающейся шишке, подвешенной Эларой на веревке в прошлую субботу. Каждый выстрел был подтверждением моей власти над пространством и временем в этом маленьком мире поляны. Пот пробивался на висках, смачивая темные волоски у лица, спина начинала ныть от постоянного напряжения, но это была приятная, знакомая усталость мастера. Лес, казалось, дышал в такт моим движениям. Вот он вдох – тишина перед выстрелом. Вот выдох – свист стрелы и глухой стук в цель. Ритм жизни лучницы.
Внезапно, посреди выстрела по усложненной мишени (ветка, раскачиваемая веревкой), я замерла. Пальцы ослабили тетиву. Я не слышала ничего необычного – просто почувствовала. Лесная тишина изменила оттенок. Исчезла мелодия – щебет какой-то пичуги, которой здесь не должно было быть так близко к моему тиру. Воздух, только что наполненный жизнью, стал… плоским. Безжизненным. Холодок пробежал по спине, не от ветра.
– Старая суеверная байка, – мысленно отмахнулась я. Но настороженность не покидала. Я медленно опустила лук, оглядываясь. Глаза, привыкшие выхватывать малейшее движение, сканировали чащу. Ничего. Только могучие стволы, колышущиеся папоротники, косые лучи солнца в вечной пляске пылинок. Но ощущение чуждости, холодного наблюдения, не покидало. Будто кто-то неживой коснулся взглядом живого сердца леса.
С усилием я стряхнула с себя это чувство. «Наверстывай, Айрин», – услышала я в памяти суровый голос отца, учившего меня стрелять еще до того, как я научилась толком ходить. Его давно не было, но его уроки жили в каждой мышце, в каждом выверенном движении. Я снова подняла лук, но прежней концентрации уже не было. Охота закончилась.
Путь обратно в Кротовины пролегал по узкой, едва заметной тропе. Деревня встретила меня привычной картиной. Старик Никандр копался у своего плетня, его спина – воплощение векового упрямства. Две женщины у колодца, Марфа и Агафья, на мгновение прервали свой вечный тихий спор, чтобы кинуть на меня быстрый, оценивающий взгляд. Их глаза скользнули по луку и колчану, и в них мелькнуло что-то – не страх, не восхищение, а скорее отстраненное непонимание. Что девушке нужно в лесу с оружием? Почему она не помогает по хозяйству, не ищет мужа?
Я прошла мимо, кивнув лишь старику Никандру. Я знала эти взгляды. Здесь я была чужой. Не по крови – моя семья жила в Кротовинах три поколения. Чужой по духу. Мой мир был там, за последним плетнем, в диком шепоте леса и чистом звоне тетивы, а не в душных избах и сплетнях у колодца. Единственный человек, кто меня понимал, вернее, принимал такой, какая я есть, жил на отшибе, у самой кромки леса.
Хижина Элары была не похожа на другие. Она утопала в зелени. Не просто огород – это была буйная, почти тропическая экспансия жизни. Деревянные стены скрывали плети тыкв и фасоли. Крыльцо обвивал дикий виноград. Окна были заставлены горшками с яркими, невиданными в этих широтах цветами, которые Элара умудрялась выращивать вопреки холоду и короткому лету. Рядом стояла небольшая, но крепко сколоченная теплица из бычьих пузырей и старых оконных рам – гордость и лаборатория подруги. Отсюда несло теплом, влажным паром, ароматами земли, трав и чего-то сладковато-пряного.
Я постучала в приоткрытую дверь.
– Элар?
Из глубины хижины, из-за завесы из сушащихся пучков трав, донесся веселый голос: – Айрин? Заходи! Только осторожно, не наступи на «Злюку» – она сегодня капризничает!
Под «Злюкой» Элара подразумевала какой-то особенно колючий кактус, привезенный бог весть откуда.
Я протиснулась внутрь. Воздух здесь был густым, как бульон, и пах тысячей разных растений. Элара, вся перепачканная землей, с веснушчатым носом и лучистыми глазами цвета молодой листвы, возилась у большого глиняного горшка. В руках у нее был маленький саженец с нежными, почти прозрачными листочками.
– Смотри! «Лунный Светильник»! – восторженно прошептала она. – Думала, не приживется после прошлогодних заморозков, а он! Пробился!
Ее энтузиазм по поводу каждого ростка был заразителен, но сегодня я не могла разделить его полностью.
– В лесу что-то не так, Элар, – тихо сказала я, опускаясь на табурет у входа. Я рассказала о внезапно наступившей тишине, о холодке, о чувстве чужого взгляда. Элара отложила саженец, ее лицо стало серьезным. Она знала, что интуиция Айрин в лесу редко подводит.