Последний царевич

1 глава Я вижу Лукоморье своими глазами

Глава 1.
Я вижу Лукоморье своими глазами.

В некотором царстве, в некотором государстве, а точнее, в городе Москве, жил-был я, Ваня Держин. И жизнь моя протекала довольно безоблачно, пока из семьи не ушел отец. Случилось это три года назад.
С тех пор мать сутками пропадает на работе. Она говорит, это потому, что я слишком много ем. На самом деле ем я нормально. Просто я – уменьшенная копия отца, и она сбегает из дома, чтобы меня не видеть.
Обычно мать приходит, когда я уже вижу десятый сон. А когда просыпаюсь, она опять на работе. Изредка, когда мы все же пересекаемся, она спрашивает «Как дела в школе?» с таким видом, будто на самом деле хочет спросить "Тебе очень плохо?". Что я могу ответить? Конечно, плохо. Конечно, очень. Я буркаю что-то невразумительное, только чтобы отстала. Начнешь разговор – дело опять слезами кончится.
Плачет она каждый раз, когда я пытаюсь узнать, что же с нами произошло. Не выношу ее слез. Сразу такое ощущение, будто это я во всем виноват. Слова застревают у меня в горле, в носу начинает щипать. Мы теряемся, понимая: нам нечем друг друга утешить. Сейчас мы почти не разговариваем. Чтобы случайно не коснуться больной темы. Оба никак не можем привыкнуть жить без отца. Притворяемся, что его уход - не такая большая беда, а на самом-то деле жизнь кончилась. Нет, не так. Жизнь продолжает идти своим чередом, чего-то требует, подгоняет… А вот я – я кончился. Не знаю, как мать, а я чувствую себя зомби, живым мертвецом.
Взять хотя бы учебу. Я совершенно ее забросил. Первый год меня еще жалели, второй – «тянули», а в этом году, видимо, поняли, что мне все равно. И теперь меня, скорее всего, исключат.
Адель Михална, наша историчка и классная, регулярно стучит лакированным когтем по журналу и требует «прийти в себя»:
- Третий год миновал! Третий!
Как будто я не знаю. Тысяча дней и еще почти сотня. Она думает, что, чем дольше человек брошен, тем меньше у него болит? Конечно, свыкаешься с болью, когда понимаешь, что она уже не пройдет. Что она - навсегда. Смотришь, как она разъедает твою жизнь: тщательно, пункт за пунктом, по списку. Отношения, интересы, учеба. И однажды обнаруживаешь, что стоишь на руинах… а тебе все равно! Внутри словно все атрофировалось: ни эмоций, ни планов, ни желания что-то делать.
Друзья от меня отвернулись: угрюмый, психованный Держин не нравился никому. Сначала у меня перестали спрашивать «Как дела?» - и так все было понятно, а потом перестали звонить. Я не заметил, как потерял мобильник. Хватился – и даже не смог вспомнить, сколько я уже без него. Электронная почта изо дня в день оставалась пустой, я перестал ее проверять. Мир объявил мне бойкот. И я ему - тоже. Так что все плохо по всем статьям. Единственным утешением можно считать, что под чутким руководством Яндекса я научился варить борщи и зашивать дырки. Он теперь мне и папа, и мама.

За три года я так и не понял, в чем же мы с матерью провинились. Отец, захлопнув за собой дверь, вычеркнул нас из жизни. Уйдя накануне моего дня рождения, он больше не появлялся.
Три года я ждал, что он вернется. Как собака ждал. Я просто не мог поверить, что отец меня бросил. За что? Почему? Я был уверен, он вернется ко мне именно в День Рожденья. Как самый большой подарок! Я ждал его и в прошлом году, и в позапрошлом. А он даже не позвонил.
Теперь, когда до моего шестнадцатилетия осталась всего пара дней, я решил, что все, хватит. Я забуду о нем! Забуду, как будто его и не было! У него есть два дня, чтобы хоть как-нибудь проявиться.
От невеселых мыслей меня отвлек толчок в спину:
- Эй, чувак, дай домашку списать!
Это был Хотькин - «в меру упитанный мужчина в самом расцвете сил», который силу свою совершенно не контролировал. От его дружеских хлопков по плечу порой подкашивались колени.
- А попросить нельзя? – я прицелился ему в глаз.
- Пожа-а-алуйста, чувак!
- У меня кроме «1 сентября» ничего не записано, - я сунул тетрадь ему под нос.
- Люди добрые, дайте списать! – Хотькин потерял ко мне интерес, - Ну, кто-нибудь! Голубева, смилуйся!
Голубева была местным Яндексом. Она пришла к нам в начале года и знала абсолютно все. А самое главное – бескорыстно подсказывала. Она была довольно странной – длинные юбки, жуткие шляпки, коса наперевес. Ни с кем не дружит, о себе ничего не рассказывает. У нас таких не любят. И ей бы давно устроили темную, если б не эта ее «благотворительность». Короче, Голубева была надеждой и опорой всего класса. Да что там, она была надеждой и опорой половины школы! И пофиг, что толстая. Ей все прощали.

Прозвенел звонок, в кабинет вошел приземистый бородач. Седые волосы и бакенбарды клочками делали его похожим на сбежавшего сумасшедшего. Хотя нет, скорее, на домового. Точно, только лапти надеть!
-Здравствуйте! - сказал он, одергивая линялый помятый пиджак, - Я ваш новый учитель. Зовут меня Старцев Дмитрий Васильевич. Я буду вести у вас русскую литературу.
Голубые глаза весело обежали класс.
-Этого еще не хватало! - приветствовал его Хотькин.
Хотькин как в воду глядел – только этого мне и не хватало.
Поверить до сих пор не могу, но с этой фразы началась моя новая жизнь.

Дмитрий Васильевич заявил, что ничего важнее Пушкина в русской литературе еще не придумали, а потому мы приступаем сразу к …
- Опять про любовь, - сморщился я и стал листать учебник.
- «Лукоморье». Кто прочтет наизусть?
В классе раздались смешки. Совсем из ума старик выжил.
-Ты б еще Мойдодыра вспомнил!
-Кота на мясо порубили, русалку в бочку засолили! - заржал Хотькин.
Дмитрий Васильевич подождал, пока мы все успокоимся, и продолжил:
-Четверка в четверти тому, кто вспомнит, что было после избушки?
Такой оборот понравился многим, но кроме нескольких фраз вразнобой никто ничего не родил. Все посмотрели на Ленку Голубеву.
-Сударыня? – поднял густые брови Васильич.
-Я могу прочесть и вступление, и первые две главы, - сказала Ленка.
-Скромница ты наша, - съязвил я.
-Замечательно! - препод сиял, - Хоть в одном классе знают, что «Лукоморье» - это вступление к знаменитой поэме.
-Вы не могли бы уточнить, к какой именно? – спросил Хотькин.
-К «Бородино», – буркнул я.
Все засмеялись.
- «Бородино», вообще-то, Лермонтов написал, - обернулась Ленка, - Ты, верно, путаешь с «Полтавой»?
-Я не путаю. Я не читал ни того, ни другого.
Голубева закатила глаза: так она обычно показывала человеку, что он - полный дурак.
-Зенки-то не закатывай, стукну - так и останешься!
-«Руслан и Людмила», господа, - вмешался Старцев, - «Лукоморье» - это вступление к поэме «Руслан и Людмила». Итак, начнем. Лена прочтет нам стихотворение вслух, не торопясь, а вы, ребята, представьте, пожалуйста, все, о чем там пойдет речь. Я попрошу вас закрыть глаза, а потом рассказать о тех образах, которые нарисует вам ваше воображение. Подходите, тяните жребий.
Васильевич высыпал на стол груду смятых бумажек.
-Разбирайте.
Первыми рванули девчонки, загомонили:
-Дианка, ты чего сияешь?
-У нее пляж и прекрасные витязи, 30 штук!
-Повезло! А у меня старый хрыч…
-Зато с деньгами!
-Ну да.
-Русалка, у кого русалка? Меняю на Лешего и два бутерброда ручной работы! – брызгал слюной Хотькин.
-Нет, меняться нельзя, - сказал учитель, - Леший, значит Леший.
-Первое, что он увидит, закрыв глаза, будут титьки! – сказала Дианка, - так что бесполезно, Дмитрий Васильевич. Дайте ему русалку.
Класс загоготал.
-Давайте я возьму Лешего, – я представить себе не мог, как буду на весь класс расписывать полуголую бабу – русалка досталась мне.
-Нет, я уже сказал, меняться нельзя. Готовы? Начинаем.

«У Лукоморья дуб зеленый,
Золотая цепь на дубе том…»

Ленка могла бы в цирке работать, гипнотизером. Когда речь дошла до меня, я уже слышал плеск волн. Я поднял глаза, чтобы где-то наверху разглядеть хвостатую тетку, и замер. Волосы на затылке у меня зашевелились, по телу побежали мурашки. Мой взгляд скользнул вниз, туда, где длинные ветви повисли над самой водой. Чувствуя под собой жесткий стул, я мог бы поклясться, что стою по колено в воде перед могучим дубом. А из ветвей на меня глядит …
-Русалка-а-а… – проблеял я.
Я увидел одутловатое лицо, синие губы и спутанные мокрые волосы. Утопленница скользнула с ветвей, белая рубаха вздулась над ней пузырем, и … все исчезло. Брызги стекали у меня по лицу.
-Ну что, атрибуты видел? – Хотькин навис над ухом.
Я ощупал лицо – мне казалось, оно непременно должно быть мокрым! Все было таким… настоящим!
-Ничего я не видел. Задремал я.
-А-а-а, - разочарованно протянул Хотькин.
-Извините! - сказал я, схватил рюкзак и выбежал из класса.