Последний человек на земле

9.

Беовульф не умер. Он открыл глаза и увидел небо. Ему было больно. У него болело все тело, он не мог пошевелить ни рукой ни ногой. Ему очень хотелось пить – но  произнести слово «вода» ему было не по силам.  

Его лица коснулось что-то холодное и мокрое. Кто-то поднял его голову, кто-то поил его водой, в дергающемся, плывущем мире Беовульфу было очень сложно разглядеть лицо этого человека, он сумел заметить только руки - морщинистые, заскорузлые. Беовульфа выхаживала не праматерь, и тем более не Грендель.

В следующий раз Беовульф открыл глаза от того, что солнце светило ему прямо в лицо. Он уже чётче видел, он смог понять, что находиться в тесном, обтянутом шкурами шалаше, он даже услышал, как фыркают олени за его стенками. К тому времени, как солнце опустилось к горизонту, он уже смог сесть.

В сумерках в шалаш заполз человек – племя его Беовульф определить не смог. Задубелое, темное, старое лицо могло принадлежать кому угодно. Человек, не глядя на Беовульфа, развел костер, нанизал на прут рыбу, деловито ее прожарил и протянул Беовульфу. Потом поднес ему воды в грубой деревянной плошке. Плошка пахла жиром. Беовульф с удовольствием поел, выпил воды, он чувствовал, что силы к нему возвращаются. Старый человек удовлетворенно  кивнул, а потом жестом показал, что Беовульф должен спать. Засыпая, Беовульф слышал тихое пение старика, что-то мастерившего из кусков кож.

Утром старика уже не было. Не было ни шалаша, ни оленей. Добрый старик, кем бы он ни был, безвозвратно растворился в каменистой степи. Подле себя Беовульф нашел горстку сушеного мяса,  новую обувь и старую, затертую кожаную рубаху.

Беовульф оделся. Он чувствовал себя достаточно хорошо, но новая рука, у него, конечно же, не выросла. Пустой рукав широкой рубахи он заправил за пояс. Обулся и встал – его еще шатало, но он уже мог ходить. Он четко помнил все, что произошло с ним, в бункере, помнил сумбурное бегство по темным тоннелям, неубиваемого колдуна, мертвого Гренделя, праматерь... Он помнил, что сумел отвоевать у нее меч. Но после этого колдун обрушил на его голову каменный свод, и теперь меча у него не было.

Бункер, в обломках которого умирал Беовульф, был на холме – но ближайший, поросший лесом  холм был совсем другим холмом. За ним виднелся другой, тоже отличный от того, на котором располагался бункер, и только третий оказался тем, который был нужен Беовульфу.

Форма холма была другой, не той, что он видел, когда шел на него с Гренделем и праматерью, этот холм вообще отличался от всех окрестных – вершину его будто срезало. А все склоны его были усыпаны обломками камня, часть поверхностей которых была гладкой, стесаной, как стены бункера. Среди простых встречались и более странные куски, с впаянными в камень тонкими полосами металла, сходящиеся и расходящиеся линии которого напоминали паутину. Были и другие металлические детали, крупнее – но Беовульфу было не до них. Он поднимался вверх, к ровной, словно кем-то спиленной вершине, и он её не нашел. Вместо неё была огромных размеров воронка, уходившая так далеко вниз, что, казалось, основание её пронзает не только холм, но и землю под ним. На дне этой воронки было особенно много каменных останков. Но Беовульф не стал спускаться вниз.

Когда на Беовульфа обрушилась вся тяжесть каменного свода, он был уверен, что погибнет. И так должно было быть. Но Беовульф был жив, и, даже, здоров. Праматерь обладала исцеляющей силой, но Беовульф пока не знал, жива ли она. Мог ли старик, в шалаше которого Беовульф пришел в себя, оживлять мертвых? Это было бы странно, но Беовульф учел и этот вариант. Он ещё раз посмотрел в воронку. Землю из неё как будто вытолкнуло.

Меч Гренделя не был на такое способен. Он прорезал скалу ровно, он прожигал её, а не разрушал.  Беовульф присел у воронки и размял в руке ком глины – она была еще сырой. Только самый верхний слой ее начал подсыхать. Это значило, что она не так давно вылетела со дна воронки, чуть более суток назад, в это время Беовульф ещё находился в беспамятстве.

Беовульф обошел холм – он искал следы. Он понимал, что ни праматерь, ни колдун следов не оставят. Но не Грендель, который ходил так, словно был единственным человеком в этих местах.

Разломанный, примятый кустик Беовульф нашел быстро – на северном склоне холма. Конечно, растение это мог покалечить и не Грендель, но других знаков не было, и Беовульф пошел на север. Беовульф плутал полдня, уклоняясь то на запад, то на восток – и он нашел второй знак, сломанную ветку у ручья. Долину за холмом пересекал ручей, и самой очевидной переправой через него был перекат у отвесной скалы, но что-то заставило Беовульфа взять левее, подойти к тому месту, где русло ручья, зажатое между двумя валунами, кипело и бурлило, изливаясь вниз. Здесь ручей можно было просто перепрыгнуть, хотя это было и сложнее, чем пройти по перекату. Но, видимо, путники торопились, и выбрали эту дорогу. А на самой кромке камня лежала ветка,  занесенная сюда ветром. Не ветка даже – тонкий сухой сосновый прутик с осыпавшимися иглами. Он был сломан пополам, слом был свежий.

Беовульф перепрыгнул через ручей, поднялся в гору, и пошел быстрее. Сердце его неприятно билось, во рту то  и дело пересыхало – силы к нему еще не вернулись. Но он упорно шел, то и дело непроизвольно хватая себя за пустой рукав.

И вечером, уже на закате, Беовульф нашел новый, гораздо более верный след – отпечаток узкой, длинной стопы Гренделя. Смазанный он тянулся на каменистом пригорке, и ясно было, что человек, оставивший этот отпечаток, очень спешил.

Беовульф прошел дальше, невольно и он – слабый и уставший, – ускорил шаг. Все в этом перелеске отдавало паническим бегством, следы Гренделя и праматери мешались наступая друг на друга. Вот они спускались, почти падая, в овраг – праматерь была впереди, следы Гренделя перекрывали отпечатки ее ног. А на другом склоне, когда они поднимались из оврага, впереди уже был Грендель, он лез, помогая себе обеими руками. Огненный меч был у праматери, ее следы то и дело сопровождал подпаленный, оплавившийся камень.