Последний человек на земле

13.

Свинцовое небо, увядшая трава на крутом склоне. Кюа карабкалась из последних сил. Ноги поскальзывались на мокром дерне, спеленутый ребенок оттягивал руки, другой был привязан за спиной.

– Мамочка!

Не останавливаясь Кюа скосила взгляд – старший из ее сыновей, совсем маленький еще мальчик, безнадежно отстал, он не поднялся и наполовину. А преследователи были уже близко, один за другим они выбегали из темного перелеска.

– Хватайся! – Кюа, прижимая одной рукой младенца,  сползла вниз и швырнула сыну край своего пояса. Другой её ребёнок, привязанный за спиной, завыл от страха.

– Давай! – схватив вскарабкавшегося сына за плечо, она потащила его наверх.

– Мамочка! – запыхавшись, произнес он.

– Бежим!

И не лесочка, ни ложбинки, ни какой скалы завалящей не оказалось наверху. Голое, открытое всем ветрам место, другой край которого резко обрывался над бурлившей внизу рекой. И с мучительной тоской Кюа поняла, что лезла сюда именно за этим. Что лезла с подспудным намерением сброситься вниз с высокой кручи, получив мгновенную и безболезненную смерть, а не такую, что была у ее сородичей.

– Идем! – Кюа крепче сжала руку сына, и гомон десятка злых голосов настиг их – преследователи были уже у подножия холма.

– Мама, смотри!

Сын вырвался от нее, побежал, и мимолетное облегчение – может, хотя бы ему удастся спастись, – сменилось черным ужасом. Сын бежал в распахнутую дверь какого-то узкого каменного строения, которого, казалось бы, еще секунду назад не было на этом холме.

– Стой!

Разве хрупкие стены и жалкие двери удержат, разве они спасут?  Кюа, в последнем отчаянном рывке кинулась вслед за сыном – но было уже поздно, первый из преследователей был уже наверху. Его гулкие шаги черным ужасом заполняли собой все вокруг, ребенок, привязанный за спину, голосил,  и в глупом, безотчетном желании спастись – спасти сына, детей, – Кюа захлопнула дверь перед  заголившейся в зверской злобе рожей.

И преследователь врезался в дверь со всего размаху. Но дверь не поддалась. Она не сдвинулась ни волос, она стояла как каменная, и сквозь ее, отчего-то прозрачную, как слюда, поверхность, было видно, с каким отчаянным непониманием пытается ее пробить злобный преследователь. Вот преследователей стало двое, трое, четверо – все они колошматили по двери ногами, каменными топорами, потом подтащили бревно, но ничего не поменялось. В непонятной тишине они били и били, но ничего не происходило. Их рты открывались в беззвучных криках, щепки разлетались во все стороны  – но на этом все. Как будто по ту стороны были не люди, а дым, туман, принявший их форму.  Кюа обессилев опустилась на пол.

– Мамочка, – сын прижался к ней.

Одурманенная невероятной усталостью, ошеломленная внезапным спасением, Кюа отвязала младшего сына, прижала к себе всех своих детей, и тут же уснула.

Проснулась она от резкой и болезненной мысли, что все случившееся было лишь сном, маревом убитой горем души – но все было на месте. Прозрачная дверь, сквозь которую была видна полоска розовевшего неба, дети: свернувшийся калачиком старший, прижавшийся к ее боку младший, раскинувшийся во сне младенец. Было тепло. Очень странно, что было тепло в этот, обычно ледяной предрассветный час. Кюа в облегчении откинулась, и снова уснула.

– Мама, воды.

Кюа проснулась от того, что старший сын  хлопал ее по плечу.

– Мамочка, ты дашь мне воды? – повторил он.

Кюа села – сквозь прозрачную дверь лились лучи дневного света. Преследователи никуда не делись, один из них полулежал, прислонившись к прозрачной дверной поверхности, чуть дальше возился другой, он разводил костер. Видимо, они решили взять измором.

– Мама, у тебя есть вода?

Кюа повернулась к детям – старший стоял, вопросительно глядя на нее, младший сын, двух с лишним лет, безмятежно гулил,  пряча руки в валявшихся на полу пеленках. Младенец все еще спал, его голое тельце приподнималось и опускалось в такт дыханию.

– Мама?

Что им, собственно пить? Кюа огляделась – ровные стены, ровный пол. Каменный свод. Ни стола, ни лежака, ни какой-то посуды – ничего не было в этой странной хижине. Не было даже очага, и совершенно непонятно было, откуда в этом узком строении берется тепло.

Сын перестал спрашивать и сел на корточки, младший, двухлетка, немедленно потянулся к нему, и старший взял его на руки.

Вода была снаружи. Достаточно было спуститься с холма, дойти до речки и пей сколько хочешь. Но для этого надо было сначала выйти.

– Подождем. Может, злые люди уйдут, – сказала Кюа сыну, и он кивнул ей в ответ.

Младенец проснулся, Кюа взяла его на руки, и начала укачивать.

– Пить! – звонко попросил младший сын.

И пол разверзся. Кюа испуганно поджала ноги, дети прильнули к ней – но маленькая четырехугольная ямка закрылась так же быстро, как и открылась.  На сером каменном полу осталась высокая прозрачная миска, полная воды.

– Мама? – вопросительно произнес старший сын.

Дрожащей от страха рукой Кюа взялась за миску. Жидкость в ней пахла водой. И на вкус была как вода. Сделав глоток, Кюа отдала миску детям, и через несколько мгновений старший ребенок вернул ее – пустой.  Кюа держала этот странный сосуд в руках, и не знала, что с ним делать. Красивый – она сохранила бы его для себя… Если бы могла выйти. Поколебавшись, Кюа поставила миску на пол, и тут же вскрикнула – миска исчезла так же как и появилась.

Некоторое время Кюа сидела, не в силах понять произошедшее. Из оцепенения ее вывел требовательный гомон младшего сына:

– Кушать! Кушать, кушать!

Кюа впилась взглядом в каменные плиты, в то место, откуда появилась вода, она ждала нового чуда, и оно произошло. Пол раскрылся и тут же закрылся, Кюа могла бы поклясться, что это стремительное движение ей показалось – но вот у ее ног стоит другая миска, полная непонятной, но, судя по запаху, вполне съедобной жижи.

Кюа взяла миску в руки, поднесла к губам, и принялась хлебать. После Кюа поел старший сын, потом младший. Молоко пришло, и младенец жадно припал к материнской груди. Жижа была тяжелой, питательной, Кюа была сыта, но она ела сама, и кормила детей до тех пор, пока миска не опустела. Отставив ее, Кюа вытерла рот тыльной стороной заскорузлой ладони.