Последний день Гидеоны

ЧАСТЬ 1. Безумное чаепитие окончено.

Глава 1.

«Собаки ведь не бывают безумными, верно?

Они рычат, когда сердятся, и виляют хвостом, когда радуются.

А я рычу от радости и машу хвостом, когда сержусь.

Значит, я безумен. Следовательно, я сумасшедший.»

— Льюис Кэрролл, «Приключения Алисы в Стране чудес»
(авторский перевод с английского)

Я сидел на стуле напротив человека, которому десять лет подряд мысленно вгонял карандаш в глаз.

Правая нога тряслась сама по себе, выбивая рваный, сломанный ритм о металлическую ножку стула. Неравномерно, словно сердце, которое никак не могло решить, хочет ли оно ещё биться. Я смотрел вниз, на исцарапанную поверхность стола, покрытую старыми бороздами, оставленными нервными пальцами таких же, как я, и машинально сдирал зубами остатки кожи вокруг ногтей. Во рту стоял знакомый солоноватый привкус крови. Челюсть сводило от напряжения, а пальцы дрожали.

Я боялся поднять взгляд, хотя этот день я представлял себе тысячи раз.

Каждую ночь.

Каждый чёртов день.

Десять лет под замками, таблетками, мягкими стенами, белыми халатами, голосами за дверями, ночными криками и собственным разумом, который то рассыпался на осколки, то собирался обратно, чтобы через неделю снова развалиться. В месте, где время перестаёт существовать. Где вчера ничем не отличается от позавчера, а люди вокруг либо кричат, либо молчат так, словно умерли, забыв лечь в гроб. Но даже среди всего этого безумия перед моими глазами всегда было её лицо. Единственное, что никогда не исчезало. Единственное, что оставалось со мной.

Я помнил её ещё ребёнком. Помнил, как она, маленькая, с растрёпанными волосами и в смешной пижаме с жёлтыми утятами, тыкала в меня пальцем и требовала у родителей выгнать меня из своей комнаты.

— Он противный! Пусть уйдёт!

Она закатывала истерики, плакала, кричала, а через полчаса уже сидела рядом и показывала мне свои рисунки, будто ничего не было. Всегда сдавалась, а я всегда оставался рядом. Помнил, как она в школьные годы нервно крутила на пальце серебряное кольцо, когда сильно переживала перед сдачей проектов.

Нет.

Кольцо появилось гораздо позже.

Или нет?

Но в одном я точно был уверен. Ее серые глаза. Большие, ясные, с холодным оттенком осеннего неба. Эти глаза спасали меня, когда стены палаты начинали дышать. Когда в темноте я слышал голоса. Когда не понимал, где заканчивается сон и начинается реальность. Я закрывал глаза и видел её. Снова и снова. И становилось легче. Я разговаривал с ней. Представлял, как она сидит рядом и улыбается, как смеётся и говорит, что всё будет хорошо.

На пятом году пребывания в больнице я стал забывать её голос, и тогда меня охватывал настоящий ужас. Это не было страхом в привычном смысле — скорее паникой человека, который внезапно понял, что теряет единственное, что удерживало его на плаву все эти годы. Я часами сидел у окна в палате, наблюдая, как за решёткой медленно плывут облака, и пытался восстановить в памяти её интонации. Как именно она произносила моё имя? Смеялась ли она громко или, наоборот, всегда прикрывала рот ладонью? Иногда мне казалось, что я вспоминаю другого человека. Но стоило попытаться представить ее лицо, всё снова смешивалось в единую картину.

Порой мне казалось, что половину этих воспоминаний я выдумал сам. Что её улыбка никогда не была настолько тёплой, а ее глаза не смотрели на меня с той нежностью, которую я так старательно в них вкладывал. Не знал, как изменилась, длиннее ли стали её волосы, всё так же не ест апельсины и каждый раз морщится, когда чувствует их запах, или по-прежнему режет стейк на крошечные кусочки перед тем, как начать есть. В конце концов, прошло десять лет. В действительности меня окружали таблетки, бессонные ночи, приступы и бесконечные разговоры с самим собой. За это время память могла превратить кого угодно в святую, а детскую привязанность — в религию.

Но мне было всё равно.

Даже если часть воспоминаний была ложью, я предпочитал жить с этой ложью, чем однажды проснуться и обнаружить, что её образ исчез окончательно. Потому что тогда бы исчез и я сам. Все эти годы я цеплялся за неё. Один парень из соседней палаты мечтал увидеть сына. Он показывал мне его фотографии. Я никогда его не понимал, зачем. На всех снимках ребенок выглядел одинаково. Как можно скучать по кому-то, если это не она? Я был уверен в том, что однажды снова увижу её лицо, услышу голос и пойму, что не зря прожил эти годы.

Иногда в голову лезли мысли, от которых становилось трудно дышать. Они приходили внезапно, мерзкие и липкие. Что кто-то мог быть рядом с ней. Что кто-то другой мог видеть её улыбку, слышать её смех, знать, как она выглядит по утрам. Я тут же отбрасывал эти мысли, словно они были чем-то грязным, неправильным, не имеющим права на существование.

Нет.

Нет, чёрт возьми.

Это было невозможно.

Мне становилось легче от мысли, что за годы она наверняка тоже не смогла меня забыть. Я давно перестал понимать, любовь это или что-то другое. Пока я учился заново различать реальность и собственные кошмары, пока глотал таблетки, пока считал трещины на потолке, её образ оставался в моей голове.