Последний дубль

Глава 1: Эшли

Эшли

Цифры на часах давно перевалили за полночь. А я всё сидела перед монитором, не в силах поставить последнюю точку. Каждый пиксель настойчиво требовал завершения, а я цеплялась за мгновение, ведь чувствовала: одним этим движением я перережу последнюю, драгоценную нить, что связывала меня с ней.

Меня зовут Эшли Рут. Рут — моя девичья фамилия, которую я не смогла променять даже на Паркс в паспорте. Я айтишница, которая решила, что лучший психолог — это не кушетка, а бездонная глубина текстового редактора. Странное решение, знаю. Но, по версии моего мужа Энтони, это мой способ собрать себя по кусочкам, как пазл, снова и снова перебирая одни и те же фрагменты памяти.

Два года назад мой мир раскололся. Моя сестра Энн и её парень Милтон разбились. «Разбились» — это не просто слово, а мрачная, неоспоримая эпитафия, выбитая на камне моей памяти. Они ехали к нам на ужин, везли с собой смех и привычные, дурацкие споры о кино. Но вместо их приезда в тот вечер были только мои крики, которые я глушила ладонями, и горький, обжигающий привкус несправедливости на языке.

Если бы не Энтони, я бы, наверное, свихнулась. Спасибо ему, что он до сих пор рядом и стойко выдерживает мою самоналоженную тюрьму. Однако я ощущаю, как между нами — там, где когда-то пульсировала близость, — медленно, но неумолимо возводится стена.

Признаюсь, за последние два года я почти не выходила из дома. Мой мир сжался до этих четырёх стен, а любая вылазка за продуктами стала чем-то вроде чудовищно пугающей экспедиции, и то лишь по самой острой нужде. Неудивительно, что вся наша бытовая рутина — когда-то общая, живая ткань нашей жизни — теперь тяжким бременем легла исключительно на его плечи.

Я видела, как напряжение сковывало его, а пальцы отбивали лихорадочную дробь по столу, выдавая его внутреннюю борьбу, прежде чем он исчезал в кабинете, прячась за ширмой «срочного созвона».

Мой муж — блестящий лондонский риелтор, виртуоз, способный провернуть самые сложные чужие сделки. Но именно он, мастер убеждения и компромиссов, оказался абсолютно неспособен заключить сделку с нашим общим горем...

А я? Я сбежала. Из офиса — в спальню. И кодила. Бесконечно кодила, пытаясь заменить боль в душе на строгий синтаксис программ. А месяц спустя после их смерти, я вскрыла тот полицейский пакет. Среди бумаг и личных вещей нашлась она — та самая флешка, их капсула времени. Энн и Милтон обожали эту трогательную игру: писать друг для друга мини-программы-признания, которые запускались при подключении носителя. И вот тогда внутри меня что-то щёлкнуло. Я должна была рассказать. Не о трагедии. А об их любви.

Так я начала писать. Днями напролёт, впадая в забытьё от недосыпа. Я вычёркивала целые главы и начинала с чистого листа. А потом меня понесло, и история полилась сама, выплёскиваясь на страницы вместе с солёными потоками слёз. Это была их история, и я пропустила каждую её букву через сито собственной боли.

Хоть мы с сестрой и были похожи как две капли воды, характерами оказались полярными противоположностями. Энн — комета, яркая, неудержимая, душа любой вечеринки. Я же всегда была тёмной материей на задней парте, стараясь впитать каждую крупицу знания, как будто от этого зависела моя жизнь.

Родителей мы потеряли рано. С четырнадцати лет нас воспитывала тётя Дженис, женщина, чья жизнь была похожа на бесконечный трейлер к романтической комедии: с перелётами первым классом, коктейлями на закате и новым мужчиной в каждом новом городе, которого она представляла нам под девизом: «А вдруг это Он, тот самый?». К своим пятидесяти она так и не нашла ни его, ни себя в роли матери.

Поэтому мы с Энн стали семьёй друг для друга, были и матерью, и отцом, и целой вселенной, в которой хватало места на двоих. Теперь моя семья — это муж и тётя. Именно она стала моим первым читателем, строгим критиком и тем молчаливым собеседником, который лишь тяжело вздыхал, наблюдая, как я снова и снова переписываю одну и ту же главу.

Она ждёт финала. А я... я не могу дописать последнее предложение, потому что за ним скрывается пустота. Мной движет страх снова остаться наедине с тишиной в собственной голове, без этого спасительного щита из слов, что два года защищал меня от реальности.

Но так больше продолжаться не может. Я вижу, как от моей боли угасает Энтони. Он не заслуживает такой жизни!

Дети. Я читаю это желание в его глазах, в его поспешно спрятанных, едва слышных намёках, которые он тут же гасит, боясь спугнуть. Но он по-прежнему терпит. И ждёт.

Всё в нашей жизни застыло, как болото. Наш когда-то шумный дом погрузился в тишину. Её не пробивают даже редкие обсуждения новостей. Даже тётин смех, который Энтони так старательно организует, приглашая её каждый вечер, до меня не долетает. Я знаю, он делает это специально. Каждый день он пытается разобрать по кирпичику тот кокон, который я за два года вокруг себя возвела.

Он, наверное, боится, что я окончательно рухну.

Но правда в том, что я была сломана уже давно. Просто научилась очень тихо скрипеть, не выдавая себя.