Последний дубль

Вроде муж и жена, но...

— Можно войти? — его голос прозвучал с порога спальни, тихий и осторожный, будто он боялся спугнуть тишину.

— Да, конечно.

Теперь он входил в спальню только с моего разрешения. Лишь в особенно жестокие, одинокие ночи я просила его лечь рядом, осознавая, что была не той женой, о которой он мечтал.

Кошмары держали меня в плену: его прикосновения, вместо утешения, вызывали лишь резкие вздрагивания. А ему ведь в семь утра нужно было быть в офисе.

Поэтому его постоянной спальней стала гостиная. А та, наша, пропитанная памятью о смехе и страсти, теперь была для него просто ещё одной комнатой.

— Дописала? — Энтони присел на корточки рядом, и его ладонь легла на мою руку.

В тусклом свете настольной лампы его серые глаза становились прозрачными, будто выцветшими, — почти такими же, как в наши студенческие годы.

Он появился тогда в моём кафе незваным гостем и осел там, как неизбежность. Каждый день — тот же столик, тот же американо, тот же взгляд.

Три долгих месяца этого безмолвного, пристального наблюдения сводили меня с ума. В конце концов, я не выдержала, и, собрав всю решимость, отказалась его обслуживать.

Вот тогда-то он и нарушил молчание. А я, смущённая до дрожи, метнулась прочь, в спасительную прохладу подсобки. Но он оказался настойчивее, чем я думала.

Он ждал. Ждал, пока я закончу смену.

Так началась наша история...

— Не могу... дописать это слово... — я провела пальцами по его русым волосам.

— Помочь? — Энтони взял мою руку и на мгновение прижал к своим губам.

Он давно так не делал. Вообще, за эти два года мы разучились быть мужем и женой. Секс стал абстрактным понятием, как погода за окном — что-то, что существует где-то там, в параллельной вселенной подкастов и сериалов, под которые он готовил ужин.

Он пытался — говорил, устраивал романтические ужины при свечах. Но каждый раз я либо разваливалась на части, либо хлопала дверью. А в те редкие моменты, когда отчаяние сменялось апатичной готовностью, он уже отстранялся. Так и жили. Вроде муж и жена, но... все эти «но» копились в оперативной памяти наших отношений, пока система не начала зависать.

— Ты правда думаешь, это поможет? — я высвободила руку и уткнулась в мерцающий курсор, бесцельно крутя колёсико мыши.

Энтони положил свою ладонь поверх моей.

— Эшли... Пора её отпустить. Закончить.

— Тебе легко говорить! Ты никого не терял! — я сама испугалась громкости своих слов.

— Это неправда. Мне их тоже не хватает, — его голос дрогнул, обнажая рану, — но я уже не знаю, как до тебя достучаться... Как вернуть мою малышку?

Он смотрел на меня. И от этого взгляда моё сердце скрутилось в узел от острого, жгучего стыда. Неужели он не устал от всего этого? Почему не нашёл утешения в других объятиях, с той, которая подарит ему хотя бы иллюзию нормальной жизни? Какая же ужасная жена из меня вышла.

— Хорошо.

Палец сам дрогнул, едва касаясь экрана, и вывел на нём это короткое, оглушающее слово — «The End». В тот же миг внутри меня что-то щёлкнуло, резко, болезненно, будто переломилась кость, что два года срасталась неправильно, давая ложную опору. Вместо облегчения — накатила безвоздушная пустота, полный вакуум, в котором погасли все звуки и смыслы.

Слёзы потекли сами, беззвучно, размывая латинские буквы. Энтони не стал ничего говорить. Он просто притянул меня к себе, и его объятие не было порывистым. Оно было точным, как ключ, который вдруг перестал подходить к замку, став бесполезным. Я прижалась к его старому свитеру, и он пах одиночеством — тем самым, густым и въевшимся, что пропитало каждую стену нашего дома за эти два года.

И тогда я окончательно осознала: я закончила не книгу. Я похоронила сестру во второй раз, теперь уже окончательно отпустив её.

— Пойду в душ, — выдохнула я, поцеловав его в лоб.

Поднявшись, я направилась в ванную. Дрожь пробирала меня до костей — от пронизывающего холода или от бездонной пустоты, — я не могла сказать. Но одно я знала точно: тишина, ожидающая меня впереди, пугала куда сильнее, чем любая боль.