Последний дубль

Как же невыносимо больно...

Я открыла глаза в больничной палате. Резкий, стерильный запах ударил в нос, споря с остатками духов на моём теле. В ушах всё ещё звенело. Рядом сидел Энтони, сжимая мою руку так крепко, будто пытался предотвратить мой полный системный сбой.

Тётя стояла у окна, отвернувшись.

— Она пришла в себя, — тихо сказал Энтони.

Дженис резко повернулась от окна. Её лицо, обычно такое яркое и оживлённое, было бледным и размытым от слёз.

И тогда до меня снова дошло, медленно и неумолимо, как холодная волна.

Роман...

— Как мой... роман попал в сеть? — еле выдавила я. Голос хрипел, в висках стучало.

— Пусть твой муж тебе расскажет! — голос тёти, словно раскалённая сталь, пронзил воздух. Она подошла, склонилась, и её губы едва коснулись моего лба. — Пойду заварю себе кофе. Слушать это во второй раз у меня нет никаких сил.

И затем она бросила на Энтони такой уничтожающий, обжигающий взгляд, что кровь леденела в жилах. Вывести её из себя было почти невозможно, но уж если это случалось — тогда просыпался древний, неудержимый вулкан, сметающий всё на своём пути.

Дверь закрылась. Я осталась наедине с чужим, почти незнакомым отстранённым лицом мужа. В голове, словно вирус, мгновенно запустилась программа по анализу его вины. И каждая версия оказывалась верной. И каждая ранила в самое сердце.

— Эшли... Прости... я не думал... я...

— Зачем? — меня снова затрясло, будто всё тело било током. Мой муж оказался предателем. Хотя нет, «предатель» — это слишком личное, слишком эмоциональное слово. То, что он сделал, было хуже. Он нарушил протокол. Выгрузил мои сырые, незащищённые данные в публичный доступ, в этот циничный цифровой мир. Моя боль стала достоянием всех. Историю Энн и Милтона обсуждали все. И всё ради чего? Я не хотела славы! Я лечила рану! А он сорвал с неё повязку перед всем миром.

— Я... думал, что так будет лучше. Ты вернёшься. Перестанешь переписывать. Да, это было эгоистично... Но я два года ждал, пока ты закончишь свой траур! Ждал, когда ты снова увидишь в муже — мужа, а не смотрителя при своей боли!

— Ты... — горло сжалось так, что слова превратились в комок боли и неверия.

— Да, я подонок! — его голос сорвался, в нём слышались и вина, и отчаяние. — Но посмотри, твой роман нашёл отклик! Нет плохих отзывов. Многие благодаря ему проживают свою боль. Ты рассказала прекрасную историю любви!

— ТЫ СЛЫШИШЬ СЕБЯ? — вопрос вырвался из меня с такой силой, что голос надтреснулся. — Я не просила тебя об этом! Почему ты просто не сказал?! Когда ты, чёрт возьми, всё это загрузил?!

Энтони позорно молчал. Он медленно встал и отошёл к окну.

— Когда ты его дописала... Пока ты мылась.

Я буквально онемела. В голове образовалась абсолютная пустота, словно кто-то безжалостно вычистил кэш, оставив лишь искореженные обрывки наших последних двух недель. Вся моя попытка вернуться к жизни оказалась лишь программной ошибкой, потому что параллельно в сети, без моего ведома, уже жил мой роман. И теперь его не откатить, не удалить. Он мгновенно ушёл в репликацию, как разъярённый вирус, неудержимо распространяясь. История Энн мусолится в чужих умах, становится предметом обсуждений. Мой «Код любви» завирусился.

Я смотрела на спину мужа и не могла простить. Не могла понять. Да, возможно, я и не идеальная жена. Но его поступок — подлость. Мне казалось, мы в одном процессе, а он просто ждал завершения моей сессии, чтобы нажать «Выгрузить». Он не разделял мою боль. Он просто хотел вернуть старую жизнь. Нет, это не ненависть. Даже не злость. Это — тишина. Любовь, пережатая кабелем предательства, оборвалась и замолчала.

— Уйди... — выдохнула я, и в этих словах не было злости, только ледяная, всепоглощающая пустота.

Мне нужно было всё переосмыслить. Понять, как нам жить дальше. Два года я писала. Две недели пыталась вернуть себя. И вот я снова здесь. На том же самом старте. В том самом дне, когда в телефонной трубке прозвучало: «Энн Рут погибла!»

Он сел рядом, попытался взять мою руку, но я дёрнулась.

— Я хочу побыть с тётей. И домой... Хочу...

— Эшли, давай поговорим... Я удалю его... — его голос дрогнул

— И ЧТО? — крик снова вырвался наружу. — Я везде! Моя боль — везде! Моя Энн — везде!

— Зато об их любви узнали все, — тихо парировал он, пытаясь оправдаться.

— УЙДИ! — это был уже не крик, а чистый, полный отчаяния вопль.

Я не хотела его слушать. Он никогда не поймёт. Или поймёт рационально, но не примет сердцем.

Энтони встал и вышел. А я уставилась на стену, на схему сердца, где каждая артерия была похожа на дорогу, ведущую в никуда.

Моё сердце билось, пытаясь вырваться из груди. Кровь пульсировала в висках, отбивая тяжёлыми гигабайтами невысказанной боли. А сердце сестры уже не стучит. Оно, как на этой картинке, навсегда застыло. Её любовь теперь стучится только в мегабайтах оперативной памяти миллионов незнакомцев, ставших невольными свидетелями её трагедии.