Последний дубль

Глава 6: Энтони

Энтони

Лондонский воздух не мог выветрить её крик из моих ушей. Я только что пересёк порог больницы Юниверсити-Колледж, но чувство вины последовало за мной. Я поступил некрасиво, это правда. Но разве можно сравнивать это с трагедией? Она должна была сиять от счастья! Её роман взлетел! Память о сестре теперь будет жить в тысячах сердец. Я горел от гордости за неё. А она...

Но она... Её взгляд был точной копией того, что я видел два года назад — когда врач сообщал нам про Энн. Та же опустошённость. Та же невысказанная мольба: «Ты должен был помочь...»

Чёрт! Снова эта ракушка. Снова диван в гостиной. Если она вообще захочет остаться со мной под одной крышей.

Я шёл по Гауэр-стрит, прокручивая в голове нашу семейную жизнь. Моя личная операция «Возвращение Жены» разбилась вдребезги. Теперь надо было этот провал подать как стратегический ход. Как спасательную операцию.

Мы не ругались. Всегда находили компромиссы, словно искусно настроенный механизм. Наша фишка — превращать любой назревающий конфликт в шутку. Но песок времени стёр блеск этих шуток, сделав их плоскими, а невысказанные обиды — острее отточенных клинков. Думаете, я молчал о её романе два года? Нет. Я бросал ей намёки, осторожные, почти невидимые. Вымолвить вслух... не хватало голоса. Я боялся, что одно лишь слово разрушит ту хрупкую стеклянную башню, в которой она пыталась спрятаться.

А год назад, когда она не спала несколько ночей подряд и выла над макбуком, я не выдержал. Ворвался в комнату, подхватил её на руки и занёс под ледяной душ. Кричал. На неё, на себя, на весь мир. Орал, что так нельзя, что нужно жить. Да, потерять близкого — больно. Но вы думаете, мне не было больно? Я болел её болью. Я болел нашим одиночеством в одном доме...

Два года я жил с призраком. Две недели держал в руках живую женщину. И вот — снова пропасть, снова откат к исходной позиции.

К чёрту.

Я ни о чём не жалею. Она поймёт. Она должна понять. Ей просто нужно время.

Вспомнились эти их психологические штуки — пять стадий принятия. Первую, шок, мы отработали с её обмороком. Вторая, гнев, — была щедро выдана мне тёткой и Эшли, в полном объёме. Теперь моя очередь.

Стадия «торга». Мой выход.

План: убедить. Утешить. Провести её за руку через бездну «депрессии» и вывести, наконец, на финишную прямую — к «принятию» её славы. Только так я смогу стать частью её триумфа, а не клеймом на душе.

Я поймал такси. Мне нужно домой. Врач сказал, что её выпишут к вечеру. Как, чёрт возьми, её встречать? Заказать ужин, будто ничего не случилось? Забросать её пионами, словно искупая грехи букетом? Всё это выглядело как жалкий, заезженный сценарий из плохого кино. А мне нужно было нечто большее. Настоящее прощение. То, которое звучало бы не как «прости за мой поступок», а как глубинное: «Я просто хочу быть с тобой».

Вспыхнул экран телефона — уведомление от родителей. Поздравления с успехом Эшли. Моя мама, Шерон Паркс, никогда не лезла в нашу жизнь, тонко чувствовала границы. Отец, Рой, всегда учил: «Раз взял ответственность жениться — борись до конца». И сам он живое тому доказательство: они с мамой, два романтика, тридцать пять лет вместе, укатили жить в Париж. Я был их миром, их единственным сыном. Они приняли Эшли как родную дочь, и она отвечала им взаимностью. А потом на два года для них воцарилась та же тишина, что и для меня.

И я видел, как мама светилась эти последние две недели, когда Эшли снова стала звонить, шутить с отцом, снова стала им дочерью.

И тут меня скрутил ледяной, удушающий страх. Впервые за все годы. Я не мог её потерять. Я просто боролся. Да, получилось криво. Но разве мы не имеем право на ошибку?

Дом встретил меня эхом. Звенящим, оглушающим эхом, напоминающим о каждом звуке, что был здесь ещё утром. Мы завтракали, смеялись, и я был почти, почти счастлив. А теперь — разбросанные, словно брошенные в спешке, вещи и стойкий, дразнящий шлейф её духов. Аромат, который одновременно манил и душил. Я вытащил из холодильника ледяное пиво и рухнул на диван.

Стал ждать. Но какой смысл был в этом ожидании? Сколько ещё можно ждать?

Рука сама потянулась к телефону. Набрал Дженис. Пока Эшли лежала без сознания, я смотрел на её бледное лицо и слушал голос тёти. Сначала Дженис выплеснула на меня всё — каждое обвинение, каждую боль, в чём я боялся признаться даже самому себе. Я ждал удара, морального или физического, но она просто подошла. Обняла. И в этом объятии я почувствовал, как часть этой невыносимой тяжести на мгновение ушла. С ней все стадии принятия пролетели за одну, сбивчивую минуту.

Но тогда, в той больничной палате, всё во мне кричало только об Эшли. Ведь после смерти сестры, это был второй раз, когда она теряла сознание. Первый – на похоронах. Я до сих пор помню тот ужас: её сдавленные рыдания, что медленно замирали в тихих, беззвучных всхлипах. И мои отчаянные, совершенно беспомощные попытки вернуть её к жизни — уговаривать сделать хоть глоток воды, впихнуть хоть крошечный кусочек еды, потому что у неё не было ни сил, ни желания. Три долгих дня в больничной палате, когда я не смел отвести от неё взгляда, боясь, что она исчезнет.

А потом она просто встала и сказала, что хочет домой. Эта внезапная, ледяная собранность была страшнее любых, самых горьких слёз. И сегодня этот же ужас вернулся.