Последний дубль

Мой роман хотят экранизировать!

Тётя прислала сообщение. «Время, мышка. Я жду!» Подгонять — её вечная прерогатива.

Я натянула джинсы, свитер, заказала такси. Накинула пальто и вышла на улицу.

Машина уже ждала. На мгновение я застыла, уставившись на нашу дверь. Она была чёрной — потому что муж мечтал о красной, «цвета страсти», а я струсила, испугавшись выделиться среди череды безупречных фасадов. Точь-в-точь, как и в жизни.

Все сорок минут в такси я продолжала читать отзывы. Они уже не согревали, а ранили, будто чужая боль и восторг впивались в кожу тысячами иголок. Просмотры росли, скачивания книги тоже. Мой роман взлетел уже на третью строчку рейтинга, а вчера был на четвертой. Мой «код любви», мои метафоры, вырвавшиеся из-под контроля, становились достоянием тысяч. Находились те, кто жаждал продолжения. Но какое продолжение я могла предложить? Вывести две сухие строки о том, что они погибли? Я даже имена оставила прежними. И не довела их до последнего вздоха. Роман оборвался на их «да», на моменте согласия, на высшей точке их счастья, ставшей теперь пиком моей боли. Слёзы снова навернулись на глаза. Да, у тёти я буду пить горько-солёный чай, совсем не тот сладкий, что она так любит.

Выйдя из такси, я замерла перед кирпичным фасадом. Воспоминания накатили волной: вот мы с Энн сидим на этих щербатых ступенях, прихлёбываем какао, выдумываем имена и судьбы незнакомым прохожим. Иногда подходили к самым, на мой взгляд, несимпатичным и угощали их её отвратительным печеньем. Энн и сода были непримиримыми врагами — то она переборщит, то забудет добавить вовсе. Но её печенье с кунжутом и тыквой было абсолютным шедевром. Именно поэтому она так обожала осень — за этот неповторимый запах, за бесконечные дожди, за тыкву. Как же она любила танцевать прямо здесь, на улице, под моросящим небом... Когда-то и я...

— Эшли Паркс! — крикнула тётя, высовываясь из двери. — Чай стынет, а эклеры скоро капитулируют перед моим аппетитом.

Я вымученно улыбнулась, взлетела по ступеням и позволила Дженис втянуть себя внутрь. Первый этаж встретил меня словно загрузочный экран старой операционной системы «Моё Счастье»: всё те же иконки-фотографии, но ни одна программа больше не отвечала.

— Заплачешь — заставлю ночевать, — буркнула Дженис, ведя меня в гостиную.

— Я...

— Садись, — она отпустила мою руку и рухнула в кресло напротив. — Эшли, я два года держала язык за зубами. Делала вид, что полностью на твоей стороне. Да, я люблю тебя и всегда поддержу. Но твой перформанс за гранью. Ты хочешь оказаться в психушке? Туда гостей не пускают.

Вот и её час пробил. Может, пока я была «в оффлайне», они с Энтони заключили пакт о моём спасении?

— Ныть можно, но не сутками напролёт, — продолжила она, откусывая эклер. Крем остался на её губах, но она даже не заметила. — Завтра добавлю время на дорожке. Пробуй.

— Я знаю, что ты права. И муж... Я просто...

Она снова не дала мне договорить.

— Итак, он опубликовал твой роман. Ну и что с того? Твоя мать писала годами, но так и не осмелилась на публикацию. А ты, его стараниями, воплотила её мечту в жизнь. Я прочла. Это же выгоднейший актив на рынке человеческих чувств. Такая романтика — бесценный дефицит в наше время. Успокойся, наконец! Энтони, безусловно, получил от меня за своеволие, но в глубине души я понимаю и его сторону. Он сражается за тебя, моя глупая мышка. А ты заперлась в своем внутреннем интерфейсе, отказываясь замечать, что весь твой мир рассыпается.

Её слова, пропитанные этим холодным, прагматичным тоном, жгли до боли. Она говорила его языком — языком сделок, активов, выгод. И эта холодная, расчётливая речь ранила куда сильнее, чем любой гневный выпад.

— Он не сражался, он вторгся! Взломал меня! — выдохнула я, голос дрожал от обиды. — Моё право — решать, когда и чем делиться. Моя личная крепость, а он выставил её на продажу, как очередной бесхозный участок!

Дженис медленно дожевала эклер, её взгляд был проницательным и спокойным.

— Просчёт, дорогая. Жалкий, отчаянный, но просчёт. Он не хищный риелтор, а просто застройщик, которому надоело ждать, пока ты сама переедешь в свою жизнь. Ты же сама рассказывала, как он целый год пытался «наладить диалог». И ты его слушала?

Она ткнула вилкой в следующий эклер, будто протыкая мою защиту.

— А теперь скажи мне честно, тебе больно от того, что он сделал, или ты просто боишься? Боишься, что читатели вторгнутся в твою жизнь, вывернут её наизнанку? Что сегодня они тебя обожают, а завтра забудут? В чём настоящая проблема? Что не так с вами обоими?

Я застыла, словно парализованная. Её слова пронзили меня прямо в сердце, попав в тот самый баг, который я годами пыталась залатать — в иррациональный страх перед публичностью моей жизни.

— Он... он теперь даже смотреть на меня не может, — выдавила я, невидящим взглядом уставившись на свои руки. — Его взгляд... это взгляд выведенного из эксплуатации объекта.