Последний этаж

Глава третья. То, что остаётся после

Катя перестала считать дни.
Сначала она вычёркивала их на обратной стороне старого календаря, который нашла в ящике кухонного стола — календарь был на 2018 год, но это не имело значения. Потом перестала вычёркивать. Потом перестала смотреть на календарь. Время в квартире стало течь иначе: оно тянулось, как старый мёд по стеклу, а потом вдруг сжималось в один резкий щелчок — и снова ночь.

Она почти не спала.
Лежала с открытыми глазами, слушая, как тишина в квартире становится всё более плотной, почти осязаемой. Иногда казалось, что тишина — это тоже живое существо. Оно садилось в ногах кровати, смотрело на неё и ждало. Ждало, когда она наконец спросит: «Ну и что дальше?»

Однажды утром (или днём? Свет за окном был одинаково серым в любое время суток) Катя нашла на кухонном столе записку.
Бумажка была оторвана от того же старого календаря. На ней её собственным почерком, но как будто медленнее, аккуратнее, было написано:

«Не открывай окно на лоджии.
Там холодно.»

Катя посмотрела на лоджию.
Дверь была закрыта.
Старый ржавый шпингалет, который она никогда не трогала, висел на месте.
Но когда она подошла ближе, увидела: на стекле, с внутренней стороны, были следы ладоней.
Не её.
Ладони были меньше. Пальцы тоньше. Как будто кто-то очень долго стоял и смотрел наружу, прижимаясь к стеклу всем телом.

Она не помнила, чтобы оставляла следы.
Она вообще почти не подходила к лоджии — боялась, что ветер унесёт и этот последний кусочек воздуха, который ещё казался её собственным.

Катя вернулась в комнату. Села на пол. Разложила вокруг себя все вещи, которые привезла с собой: три пары джинсов, свитер с дыркой на локте, коробку с фотографиями, которые она так и не разобрала после смерти отца, зубную щётку (теперь их было три — третья появилась позавчера, зелёная, новая, будто только из магазина).

Она смотрела на вещи и думала:
«Это всё, что у меня осталось.
Если я сейчас встану и уйду — ничего не останется.»

В этот момент зазвонил телефон.
Первый раз за две недели.
Номер был незнакомый, но с кодом её родного города.

Катя взяла трубку.
Голос матери был таким же, как всегда — усталым, слегка раздражённым, будто разговор уже закончился ещё до того, как начался.

— Ты жива вообще? — спросила мать вместо приветствия.

— Жива, — ответила Катя. Голос вышел хриплым, как будто она несколько дней молчала.

— Почему не звонишь?
— Нет сил.
— А что там у тебя? Опять депрессия?
Катя хотела сказать: «Нет, мама, это не депрессия. Это что-то другое. Здесь живёт кто-то, кто выглядит как я, но не я. И он постепенно забирает всё, что было моим».
Но вместо этого сказала:
— Просто устала.

Молчание в трубке.
Потом мать вздохнула так тяжело, будто несла эту усталость на себе всю жизнь.

— Знаешь, когда я в твоём возрасте уехала из дома, тоже думала, что начну новую жизнь. А потом поняла, что новая жизнь — это та же самая, только в другой квартире. Те же мысли. Те же привычки. Только стены другие.

Катя посмотрела на стену напротив.
На обоях проступало пятно — тёмное, в форме человека, который стоит, опустив руки.
Пятно было новое.
Вчера его не было.

— Мам, — сказала Катя тихо, — а если я не смогу выйти?

Мать помолчала.
Потом ответила, почти шёпотом:

— Тогда сиди.
Все когда-нибудь садятся.
Главное — не думать, что ты одна такая.

Связь прервалась.
Катя ещё долго держала телефон у уха, слушая короткие гудки.
Потом положила его экраном вниз.

Шаги начались раньше обычного — в 21:13.
Они были не круговыми.
Теперь они шли прямо к ней.
Медленно.
Очень медленно.
Как будто тот, кто ходил, наконец устал притворяться и решил подойти вплотную.

Катя не обернулась.
Она просто закрыла глаза.

И впервые за всё время почувствовала не страх.
А облегчение.

Потому что поняла:
когда он подойдёт совсем близко,
она наконец перестанет быть двумя.
Останется только одна.
Та, которая умеет жить в этой тишине.

Та, которая давно уже не хотела выходить.