Последний этаж

Глава четвёртая. Имя, которое не

На следующее утро (если это вообще можно было назвать утром — свет за окном не менялся уже несколько суток) Катя обнаружила, что в квартире стало больше зеркал.

Не новых.
Те же самые, но другие.

Зеркало в ванной теперь отражало не только ванну и раковину, но и кусок коридора, которого раньше не было видно под таким углом.
Зеркало в прихожей — то, что висело над тумбочкой, — стало глубже. Если смотреть долго, начинало казаться, что за стеклом есть ещё одна прихожая, точно такая же, только освещённая чуть иначе: лампочка там горела холоднее, тени были длиннее.

Она попробовала сфотографировать это на телефон.
На экране всё выглядело нормально.
Обычная квартира. Обычные отражения.
Только её собственное лицо на фото казалось чужим — как будто кто-то другой сделал это селфи.

Катя положила телефон экраном вниз и пошла на кухню.
На столе лежала новая записка.
Тот же отрывок от старого календаря.
Тот же почерк.
Только теперь буквы были ещё аккуратнее, будто писали не дрожащей рукой, а медленно, с удовольствием:

«Ты никогда не спрашивала, как меня зовут.»

Катя уставилась на бумажку.
Потом взяла ручку, которая валялась рядом (она была уверена, что вчера ручки не было), и написала под строчкой:

«Как тебя зовут?»

Ничего не произошло.
Ни ветерка. Ни скрипа. Ни шагов.
Только тишина, которая уже давно перестала быть просто отсутствием звуков — она стала материей, тяжёлой, обволакивающей.

Катя оставила записку на столе и ушла в комнату.
Легла на кровать не раздеваясь.
Закрыла глаза.

Когда она открыла их снова — не поняла, сколько прошло времени.
Может, час.
Может, сутки.

На подушке рядом лежал ответ.

«Меня зовут так же, как тебя.
Но ты давно забыла, что это имя — не только твоё.»

Катя села.
Сердце стучало медленно, как будто через вату.
Она попыталась вспомнить своё имя.
Полное, официальное, то, которое писали в паспорте, в школе, на работе.
Оно пришло, но как-то неохотно, с запинкой.
Как будто кто-то другой произносил его в голове, а она только слушала.

Екатерина.
Катя.
Катька — так звала мать, когда была злая.
Катюша — так звал отец, когда был жив.
А потом просто — «ты», «она», «та, которая опять не вышла из комнаты».

Она встала, подошла к зеркалу в коридоре.
Посмотрела долго, не моргая.

В отражении губы шевельнулись первыми.
Не её губы.
Губы той, что стояла чуть дальше, в глубине стекла.

— Ты ведь помнишь, — сказало отражение тихо, почти ласково. — Помнишь, как в детстве ты пряталась в шкафу, когда родители ссорились. Сидела там часами. Думала: если я стану совсем маленькой и тихой, они меня не найдут. И не будут кричать.

Катя почувствовала, как по спине пополз холод.

— Я там и осталась, — продолжало отражение. — В темноте. В тишине.
Ждала, пока ты вырастешь.
Пока перестанешь притворяться, что тебе нужно солнце, люди, разговоры.
Пока не поймёшь, что всё это — лишнее.

Катя хотела возразить.
Сказать, что она не такая.
Что она хотела жить.
Хотела работу, друзей, путешествия, любовь, детей, чёрт возьми, хоть что-нибудь.

Но слова не шли.
Потому что в глубине души она знала: всё это было не её желаниями.
Это были чужие сценарии.
Матери.
Отца.
Общества.
Книг.
Фильмов.
Всех, кто говорил: «Ты должна…»

А внутри, в самом тёмном углу, всегда сидела та, маленькая.
Та, которой не нужно ничего, кроме тишины.

Катя отвернулась от зеркала.
Прошла в спальню.
Села на край кровати.

Шаги начались снова.
Но теперь они были внутри неё.
Не вокруг.
В груди.
В висках.
В запястьях.

Она легла.
Закрыла глаза.

И впервые за долгое время улыбнулась.

Потому что поняла:
можно перестать бороться.
Можно просто отпустить.
Отдать всё той, что ждала столько лет.

Она закрыла глаза.
И почувствовала, как тело становится легче.
Как будто кто-то очень осторожно вынимал из него все кости, все мышцы, все воспоминания — аккуратно, без боли.

Когда она открыла глаза снова — в комнате было тихо.
По-настоящему тихо.
Ни шагов.
Ни дыхания за спиной.
Ни запаха.

Только запах её собственной кожи.
Тёплой.
Живой.

Она встала.
Подошла к окну.
Дверь на лоджию оказалась незапертой.
Шпингалет висел открытым.

Катя вышла на лоджию.
Холодный ветер ударил в лицо.
Река внизу блестела под фонарями — грязно, устало, но всё-таки блестела.

Она стояла долго.
Не зная, сколько.

А потом повернулась и сказала в пустую квартиру, очень тихо:

— Всё.
Теперь это наша квартира.

Ответа не было.
Но она и не ждала.

Потому что знала:
ответ теперь внутри.

И он наконец-то не спорит.