Последний кадр

Глава 1 — Тишина

Они учили меня, что самое страшное — это крик. Когда кто-то кричит, значит, случилось что-то ужасное: началась война, пришел пожар, упал самолет. Тишина, говорили они, — это покой.

Они врали.

Самое страшное — это тишина. Та, что наступает после того, как перестаешь ждать. Когда понимаешь, что стук каблуков в коридоре — это не мама пришла с работы, а соседка сверху. Что телефон молчит уже третий день не потому, что села батарейка, а потому что некому звонить. Тишина — это не покой. Это когда сердце еще бьется, а мир вокруг уже умер.

Меня зовут Вера. Мне тридцать лет, и я убиваю время по субботам.

За окном моросит дождь, хотя синоптики обещали солнце. Они всегда обещают солнце. Наверное, это тоже такая работа — врать людям, чтобы они не переставали ждать. Я стою у окна в своей маленькой квартире на пятом этаже и смотрю на серое небо. Оно низкое, тяжелое, давит на крыши домов, как старая ватная одеяло, которое клали на грудь, когда болеешь. Только я не болею. Я здорова. Я просто считаю дни.

Суббота.

В шкафу висит платье. Оно висит там уже семь лет, и я надеваю его только по субботам. Темно-синее, с длинными рукавами и воротником-стойкой. Он сказал, что этот цвет делает мои глаза похожими на море перед штормом. Тогда я засмеялась и сказала, что море не может быть перед штормом, оно просто море. А он ответил: «Всё может, если присмотреться». Он любил говорить красиво. Сейчас я надеваю это платье и смотрю в зеркало. Мои глаза действительно похожи на море перед штормом. Только шторма всё нет. Семь лет штиль.

Я крашу губы. Красной помадой, хотя он говорил, что красный — это слишком вызывающе. Я крашу именно потому, что он так говорил. Потому что если бы он был жив, я бы стерла ее сразу после первой же его фразы. Но его нет, и я имею право носить что хочу. Даже если это право — просто жест отчаяния перед пустотой.

В прихожей звякают ключи. Я беру маленькую черную сумочку, проверяю, на месте ли кошелек и билет. Билет я купила еще в среду. Он любил среду. Говорил, что это день равновесия: половина недели прошла, половина осталась, и можно притвориться, что у тебя есть выбор — сдаться или идти дальше.

Я выхожу из квартиры и закрываю дверь на два оборота. Лифт не работает — сломался еще в прошлом месяце, и никто не спешит чинить, потому что жильцы на первых этажах не пользуются, а тем, кто выше, лень жаловаться. Я спускаюсь пешком. Пять лестничных пролетов. На каждом этаже пахнет по-своему: на пятом — капустой, на четвертом — котами, на третьем — сыростью, на втором — табаком. Первый пахнет свободой.

На улице ветер. Он гоняет по асфальту обрывки газет и целлофановые пакеты, заставляя их танцевать какой-то безумный, бессмысленный танец. Я поднимаю воротник плаща и иду к автобусной остановке. Можно было бы вызвать такси, у меня достаточно денег. Но он любил автобусы. Говорил, что в автобусах видно настоящую жизнь. Я тогда крутила пальцем у виска, а он смеялся и тыкал меня носом в грязное стекло, показывая на старушку с сумками или на парня с гитарой.

Автобус приходит ровно через три минуты. Я знаю это расписание наизусть. Сажусь у окна, как раньше. Кондукторша — полная женщина с усталыми глазами — уже не спрашивает у меня билет. Она только кивает. Она привыкла. Я езжу этим маршрутом каждую субботу семь лет. Наверное, она считает меня сумасшедшей. Или очень одинокой. Или и то, и другое.

Город проплывает за стеклом, размазанный дождем. Мокрые витрины, спешащие люди, лужи, в которых отражаются вывески. Когда-то мы с ним придумывали истории про каждого прохожего. Вон тот мужчина в сером пальто — он инженер, который изобрел вечный двигатель, но никто не верит, и теперь он носит чертежи в портфеле и никому их не показывает. А та девушка с зонтиком — она на самом деле принцесса, сбежавшая из дворца, потому что ей надоело выходить замуж за принца, который храпит.

Я смотрю на пустое сиденье рядом со мной. Оно мокрое от зонтика, но я всё равно кладу ладонь туда, где могла бы лежать его рука. Холодный дерматин. Ничего не чувствую.

Кинотеатр называется «Экран». Старое здание с колоннами, которое чудом не снесли и не переделали в торговый центр. Внутри пахнет попкорном и пылью, на стенах висят афиши фильмов, которые я уже никогда не посмотрю. Я подхожу к кассе.

— Добрый день, — кассирша улыбается. Она молоденькая, наверное, студентка, подрабатывает по выходным. Она здесь недавно, всего несколько месяцев, но меня уже запомнила. — Как обычно?

— Да, — я протягиваю деньги. — Один билет.

— На дневной сеанс, зал номер три?

Я киваю. Она пробивает билет и протягивает мне маленький розовый квадратик.

— Приятного просмотра.

Я отхожу от кассы и слышу, как она говорит кому-то за спиной: «Странная тетка, каждую субботу приходит одна, всегда на одно и то же время». Мне не обидно. Я действительно странная тетка. Я та, что всегда покупает один билет.

Зал номер три — маленький, всего на пятьдесят мест. Сюда ставят старое кино, фестивальные премьеры, которые никто не смотрит, или фильмы на языке оригинала без перевода. Сегодня — французская драма. Черно-белая. Я сажусь на свое место — шестой ряд, место у прохода. Слева от меня пусто, справа — молодой парень, который через десять минут уснет и будет сладко посапывать.

Гаснет свет.

И в темноте, когда на экране начинают бежать титры, я закрываю глаза. Я не смотрю кино. Я никогда его не смотрю. Я слушаю.

— Ну как тебе? — спрашивает голос в моей голове. — Интересно?

Он сидит слева. Я чувствую его присутствие так отчетливо, что кажется, если открою глаза — увижу. Темные волосы, легкая небритость, глаза, которые смеются даже когда губы серьезны. Он в той самой клетчатой рубашке, которую я ненавидела, потому что она была старая и выцветшая, а он любил, потому что в ней удобно.

— Не знаю, — шепчу я, не разжимая губ. — Я же еще не смотрела.

— А ты смотри. Это же французы. Они умеют про любовь.

— Они умеют про смерть, — поправляю я.