Последний лепесток любви

Глава 2

Через пару минут горничная проводила Амелию по узкому коридору на втором этаже. Стены были увешаны гравюрами с охотничьими сценами и видами английской провинции — всё строгое, без излишков. Они остановились у деревянной двери с потёртой бронзовой ручкой.

— Ваша комната, мисс, — тихо произнесла служанка, приоткрыв дверь.

Комната оказалась небольшой, но опрятной. Узкая кровать с высоким изголовьем, покрытая белоснежным стёганым покрывалом, стояла у окна. Сбоку — туалетный столик с овальным зеркалом и резным деревянным стулом. У стены — комод, шкаф и небольшой письменный стол с чернильницей. Под ногами — старенький ковёр в тускло-зелёных тонах. Окно выходило в сторону сада, но не на розарий, как упомянула леди Агата, — скорее, на хозяйственный двор и оранжерею.

Амелия вошла несмело, словно боясь оставить след.

— Чемодан поднимут через минуту, — добавила горничная и, опустив глаза, удалилась.

Она осталась одна.

Дверь тихо закрылась. Шёлест ткани, скрип половиц — и снова тишина. Амелия сделала шаг к окну, провела ладонью по краю подоконника. Лёгкий слой пыли — почти незаметный, но говорящий о том, что эту комнату не занимали часто.

Вскоре появился чемодан. Сама Амелия разложила его на кровати и принялась разбирать вещи. Простые платья, пара книг, дорожный несессер... Всё аккуратно, по привычке, приученной матерью. Каждый предмет напоминал ей о доме — о покое, о запахе выпечки по утрам, о голосах сестёр, спорящих за настольной игрой.

На самом дне чемодана лежал небольшой, плоский свёрток, обёрнутый в плотную ткань. Амелия развернула его — и в её руках оказалась фотография в деревянной рамке. Старая, но любимая.

На ней — вся семья. Отец, с пронзительным взглядом и тонкими чертами; мать, строгая, но с такой мягкостью во взгляде, что даже на снимке это ощущалось. По бокам — две старшие сестры, Мэри и Джин, каждая с высокой причёской и лёгкой полуулыбкой. Возле них — Элеанор, младшая, ещё девочка, с лукавым выражением и завитыми локонами.

Рядом стоял Роберт — старший брат, уже в возрасте, почти сорокалетний, солидный, в безупречном костюме. Его лицо дышало уверенностью, и Амелия всегда чувствовала за ним силу, которую невозможно было поколебать.

Но больше всего её внимание привлекал малыш на переднем плане — Чарльз. Пятилетний, в белом воротничке, с мягкими кудрями и слегка округлыми щеками. Он смотрел в объектив с тем выражением, каким смотрят дети, ещё не научившиеся играть на публику — просто, открыто, искренне.

Амелия улыбнулась. Провела пальцем по лицу младшего брата, аккуратно, как будто боялась потревожить его.

— Ты, наверное, сейчас опять ищешь свой медный барабан, — прошептала она, слегка склонив голову. — А мама ворчит, что ты разбудил отца.

Она легко засмеялась — совсем тихо, как если бы повторяла чей-то шутливый рассказ. Смотря на фотографию, она не чувствовала печали — только тепло. Она ещё не успела соскучиться. Её путь только начинался, и всё — и скука, и боль — ещё были впереди.

Поставив рамку на туалетный столик, Амелия подошла к окну. Внизу сад окутывался мягким светом позднего полудня. Где-то щёлкнула створка, на миг донёсся звон фарфора со стороны столовой. Всё здесь было чужим, и всё ещё могло стать своим.

Прошло несколько часов, и когда в коридоре раздался вежливый, но бесстрастный стук, Амелия уже сидела у окна, склонившись над книгой, которую так и не начала читать. Горничная чуть приоткрыла дверь:

— Мисс, леди Агата просит вас к обеденному столу.

Амелия кивнула и поднялась. Время в комнате тянулось медленно, и теперь, когда настал первый настоящий выход в свет этого дома, она почувствовала, как в животе поселилось лёгкое, еле уловимое волнение.

У её гардероба не было ничего вычурного — лишь несколько скромных платьев, сшитых матерью перед отъездом. Для обеда она выбрала неброское светло-серое платье из тонкой шерсти, с аккуратным воротничком и застёжками на спине. Оно подчёркивало её талию, не привлекая при этом излишнего внимания. Простое, чистое, уместное — именно такое, какое, как считала её мать, подходит молодой девушке в чужом доме.

Перед зеркалом она поправила причёску — длинные каштановые волосы были собраны в гладкий пучок, с несколькими выбившимися у висков прядями, которые она аккуратно пригладила. Шляпка была ни к чему, духи — тем более. Она знала: лучше появиться слишком просто, чем слишком нарядно.

Задержавшись на секунду, Амелия взглянула на своё отражение.

Лицо её нельзя было назвать эффектным, но в нём было нечто мягкое, спокойное, почти домашнее. Большие карие глаза с лёгкой задумчивостью, прямой нос, аккуратные губы. Смуглый тон кожи — след южных корней по материнской линии — придавал её лицу живость, выделял её среди бледных, выхоленных дочерей лондонского общества.

Её красота не бросалась в глаза, но заставляла смотреть второй раз — и запоминать.
Она сама ещё не знала, что её кроткое выражение, эта сдержанная невинность, и есть её главное обаяние.

«Довольно, — сказала она себе. — Ты здесь не ради балов. Будь достойной».

С лёгким выдохом она вышла из комнаты и направилась вниз, туда, где её ждали леди Агата и первый настоящий ужин в Грейстоун-Мэноре.