Последний лепесток любви

Глава 8

Утро в Грейстоун-Мэноре началось, как и все прочие: с холода в коридорах, запаха подогретого молока и ожиданий, которые не проговаривались вслух, но чувствовались в каждом взгляде.

Амелия встала раньше, чем нужно, как всегда — не из дисциплины, а из беспокойства. Её движения были аккуратными, старающимися не шуметь, будто само её существование должно было быть незаметным.

Сначала был французский — устный перевод из сборника писем маркизы де Севинье. Мисс Лэнгтон, выговаривая каждое слово с тонкой претенциозной артикулой, останавливалась при каждом неправильном ударении.

Джулиана, конечно, блистала. Её произношение было почти жеманное — скорее манерное, чем правильное, но мисс Лэнгтон лишь кивала, как кивала бы аристократке в Париже.

Амелия же сбивалась, путая окончания, глотая звуки от волнения. За каждую ошибку — короткое «non, mademoiselle» и пристальный взгляд через очки.

Затем — история. Вопросы касались Вильгельма Завоевателя и парламентских реформ. Амелия ответила почти правильно — но почти в этом доме означало «недостаточно». Джулиана же излагала с лёгким презрением к датам, как будто прошлое само должно было радоваться её вниманию.

После полуденного чая наступило то, чего Амелия всегда ждала с внутренним напряжением — урок манер и этикета.

Вела его лично леди Агата.

Комната, где они занимались, была похожа на парадный зал в миниатюре — высокие зеркала, кресла с выгнутыми ножками, покрытые льняной тканью, изящные ширмы. В углу стояли две молодые женщины в одинаковых серых платьях — помощницы леди Агаты, которые показывали нужные позы и движения, молча и без эмоций.

Леди Агата начала с осанки

— Прямая спина — это не прихоть. Это первое, что замечают. Осанка — это репутация до слов.

Амелия встала. Попыталась выровнять плечи, чуть приподняла подбородок.

— Стоп, — отозвалась леди Агата. — Не так. Вы не деревянная кукла. Вы — живая женщина. Но и не сломанная. Найдите грань между гордостью и напряжением.

Они перешли к походке. Помощница прошла по комнате — медленно, скользящим шагом, словно её ступни не касались пола, а скользили по нему.

— Теперь вы, мисс Хейл.

Амелия пошла. Старалась не торопиться, не задирать подбородок, не скосить взгляд. Но паркет будто стучал под каблуками громче, чем у всех остальных.

— Чувствуете? — сказала леди Агата. — Каждое ваше движение просит прощения, прежде чем состоится. Женщина не должна извиняться за своё присутствие.

Далее был веер. Помощница раскрыла его одним изящным взмахом, сделала плавный жест — как приглашение к диалогу, а затем закрыла с лёгким щелчком, полным смысла.

— Веер — не аксессуар. Это язык. Он может сказать больше, чем слова. Мисс Хейл?

Амелия раскрыла веер, но неуклюже, чуть с натяжением. Её пальцы не слушались — слишком сухие, слишком прямые. Жест вышел резким, словно она пыталась отгородиться.

— Прекрасно, — сказала леди Агата с тонкой насмешкой. — Если вы захотите сказать джентльмену «отойди от меня навсегда» — вы на верном пути.

Джулиана, наблюдавшая со стороны, склонила голову, скрывая ухмылку.

Наконец, началась репетиция приветствия в салоне. Как войти. Как кивнуть. Как сесть на кресло и не смять складки платья. Как держать чашку — не просто в пальцах, а в манере.

— Левая рука — не обвивает блюдце. Она сопровождает. Вы не охраняете чай. Вы предлагаете разговор.

Амелия пыталась следовать. Внутри у неё всё было напряжено, как струна. Но руки дрожали. Чашка чуть стукнулась о блюдце.

— Вот видите, — ледяно произнесла леди Агата. — Даже фарфор чувствует, когда рядом — неуверенность.

Амелия не опустила глаз. Она просто поставила чашку на стол и вернулась на своё место.

— На этом закончим. Мисс Хейл, — добавила леди Агата, поднимаясь, — вы делаете успехи. По-своему. Иногда даже терпение — форма воспитания.

Это почти звучало как похвала. Но не для Амелии.

Она знала: в этом доме даже похвала — острая, как трость, которую держит тётя.